Однажды я сам стал свидетелем того, как лиса провела одного моего старинного приятеля. А дело было так. Мой друг завалил лису, как у нас говорят, по всем правилам охотничьего искусства. Затем он тщательно осмотрел свой трофей, потеребил и помял в руках мех, схватил неподвижное тело за лапы и хвост и бросил под дерево. И хитрая зверюга позволила с собой все это проделать, не подав ни единого признака жизни и оставаясь совершенно неподвижной! Каково же было наше удивление, когда примерно через четверть часа, в то время как мы сидели и обсуждали все обстоятельства весьма удачной охоты, «труп» вдруг ожил и пополз на брюхе в сторону. К счастью, в ту минуту к нам подошел один из егерей с ружьем в руках. Ружье тотчас же взлетело к плечу, грохнул выстрел, и обманщица свалилась на землю замертво. На сей раз уйти от справедливого возмездия ей не удалось.
На другой день мы захватили в норе самку с пятью лисятами. Взяли мы их всех живыми, хотя нам и пришлось изрядно потрудиться, раскапывая подземные галереи. Мы связали нашим пленникам лапы латунной проволокой, так как обыкновенную веревку они перегрызли бы в мгновение ока, а сами уселись поговорить и покурить у костра.
Мы мирно потягивали свои трубочки и сигареты, как вдруг до нас донеслись весьма странные звуки, похожие на те, что издает собака, когда с удовольствием похрустывает куриной косточкой. Я посмотрел на мамашу, потому что личный опыт убедил меня в том, что с лисами следует всегда держать ухо востро, но она казалась мертвой. Я пнул лисицу ногой, но она даже не шелохнулась. Перед началом охоты мы напустили в нору много дыма, поэтому я подумал, что самка задохнулась. Больше мы не обращали на наших пленников никакого внимания, и каждый из нас пребывал в твердой уверенности, что латунные «наручники» являются надежной гарантией от малейшей попытки бегства. Но минут через пять до меня снова донеслись странные звуки. На сей раз сомнений не было: именно мамаша-лисица чем-то хрустела. Я схватил лису за хвост и поднял. Вообразите себе наше изумление, когда мы увидели, что пленница проявила отчаянную смелость и перегрызла себе одну переднюю лапу выше того места, где проходила латунная проволока! Кожа, мускулы, сухожилия были словно перерезаны острым ножом, а кость буквально перемолота зубами животного. Несомненно, лисица собиралась точно так же перегрызть и заднюю лапу, а потом, видимо, попыталась бы ковылять на этих кровоточащих обрубках. Трудно найти какое-либо разумное объяснение, откуда у этого животного берутся силы и выдержка, чтобы подвергнуть себя подобной пытке, да к тому же усыплять бдительность охотников, время от времени прикидываясь мертвым!
Как я уже говорил, можно избавить себя от утомительной и малоприятной процедуры выкуривания лисы из норы, а также и от изнурительного труда по перерыванию подземных ходов и выходов, запустив в нору таксу, которая в данном случае выполнит ту же роль, что и хорек, выгоняющий кролика из его жилища. Как только рыжая выскочит из убежища, немедленно бейте ее, и лучше всего дробью № 4.
Ставят на лису и капканы, заманивают в ловушки, как волка, используют отравленную приманку, соблюдая аналогичные меры предосторожности, ибо животное наделено не только незаурядным умом, но и тонким нюхом. Устраивают на лису и облавы с собаками, убивают из засад, но искоренить это зло очень трудно…
Когда лиса охотится, она подает голос, точь-в-точь как идущая по следу гончая.
Однажды в Солони я оказался на дороге, обсаженной с двух сторон молодыми, очень густыми елочками, и услышал короткий, отрывистый лай, похожий на кашель. Из зарослей выскочил довольно крупный, толстый, матерый заяц и пересек дорожку. За ним следом, помахивая хвостом, вырвалась лисица и помчалась за будущей жертвой буквально по пятам, продолжая лаять, как собака. Видимо, эта хитрюга знала, что по лесу бродят охотники со своими четвероногими друзьями, и сознательно подделывалась под одного из них, чтобы ее не подстрелили.
Что касается меня, то я так и остался стоять с разинутым ртом и даже не подумал стрелять обманщице вдогонку. Правда, было мне в ту пору всего семнадцать лет, и я был еще совсем неопытен.
Среди множества весьма остроумных выражений недоброй памяти покойного адвоката Ганя мне особенно запомнилось одно: он называл каннибализм «филантропофагией», то есть «любовью к поеданию людей». Да, хорошая любовь! Любовь, так сказать, сердца и желудка! А все для чего? Да якобы для того, чтобы сохранить род человеческий!