— Антоний оглянулся: за спиной, переминаясь с ноги на ногу, топтался упитанный страж с апельсинами.
— Всех касается! — властно рявкнул Антоний, вскидывая руку с часами в сторону толстяка.
Охранник в испуге отпрянул назад и остолбенел: смятение и ужас отразились на его простоватом лице, как взрыв глубинной бомбы, и уже через секунду сменились непробиваемым коровьим равнодушием.
Антоний резко развернулся и, глядя прямо в глаза своей новой жертве, с чёткой расстановкой слов, приказал:
— Обо мне забыть! Навсегда!
Пакет с апельсинами выпал из рук тучного сторожа, и праздничные рыжие шары весело рассыпались по полу, распространяя вокруг тёплую свежесть солнечного юга.
Доктор и охранник, как стояли, так и остались стоять в замороженных позах с отрешенными, ничего не выражающими лицами.
Выйдя на улицу, Антоний крикнул Бусину:
— Заводи!
Звучная, как выстрел, команда эхом прогремела по уголкам захудалого дворика и в туже секунду расстаяла в нежной предутренней тишине сонного провинциального городка.
Временный друг по мелким поручениям мирно посапывал на своём рабочем месте.
Подбежав к машине, Антоний с размаху огрел ладонью по капоту:
— Р-р-ота подъём!!
Бусин вскочил и обеими руками крепко вцепился в руль:
— Кого?
— Война, солдат!
Алексей начал лихорадочно шарить зажигание:
— Какая война?
— Последняя, — уже тише уточнил Антоний, садясь на заднее сиденье автомобиля. — И что-то она мне уже начинает не нравиться.
— Куда ехать, Антон Николаевич?
— На заправку. Потом в Москву.
Бусин оглянулся на Антония.
— В Москву, — утвердительно кивнул Антоний.
Бусин завёл двигатель и потихоньку на первой передаче тронулся с места.
— Стоп машина! — внезапно поменял планы Антоний. — Союзные войска подвалили.
Прямо на «Жигулёнок», с далеко немиролюбивыми намерениями неудержимой лавиной несло толпу валгаев из трёх человек.
— Может, по газам? — предложил Бусин.
— Не торопись, Лёша, — взвесил все «за» и «против» Антоний. — Конечно, перемирие — деликатес скоропортящийся, но если уж мы его заполучили, отказываться от него прежде окончания срока хранения, было бы неприемлемым расточительством с нашей стороны. У меня такое предчувствие, что временный союз с этими варварами…
— Здорово, погорельцы! — подошедший к машине Никодим бесцеремонно рванул за ручку задней дверцы автомобиля и широко распахнул её. — Вечером, говор-р-ришь?! А сам, покамест мы в отлучке, уже шуруешь тут втихомолку, двурушник.
— Прохор Матвеевич! — Антоний вышел из машины, по-военному выпрямился и, демонстративно игнорируя Никодима, на повышенных тонах обратился к валгайскому вожаку, сделав в его сторону решительный шаг, — ответь мне на один единственный вопрос! Как так вышло?! Обещал к вечеру завтрашнего дня млешака привезти, а уже под утро, как в песне — «враги сожгли родную хату, перестреляли всю родню». И вдобавок ко всему узнаю от совершенно чужих мне людей, что никакого млешака у тебя и в помине нет!
Уловив, каким-то третьим чувством, серьёзность претензии, Никодим уважительно посторонился. Нахохлившийся, было, драчливым петушком Тимофей съёжился, поскучнел. Прохор тоже не нашёлся, что сразу ответить. Возникшая пауза, как толстая авиационная резинка, стала медленно натягиваться, готовая со скандалом лопнуть в любую секунду.
Обстановку разрядил сам Антоний:
— Решать тебе, Прохор Матвеевич. Либо веришь, либо нет. Если договор в силе, объясни.
— Перебьёшься, — занял временную оборону Прохор. — Моё дело млешника приволочь. Твоё — расплатиться. Другой вопрос, где ты меня пирожками потчевать собрался, раз домишко-то твой спалили? Куда ноне зазывать будешь?
— А то не твоя печаль, — с укоризной наступал Антоний. — Только не рановато ли в гости наладился?
— Что, не отстроился ещё? — не зная чем защищаться, съязвил Прохор.
— Ну, как же, чужому горю да не порадоваться, — притворился обиженным Антоний. — А мне вот грустно. Знаю вот, что профукали млешака, а отрады на душе нет, потому как ни мне, ни тебе от этого…
— Много ты разумеешь… — ввернул своё веское слово Никодим.
— Помолчи! — строго рыкнул на брата Прохор. — Шибко шустрый, — и, наклонив голову, всей пятерней, как бы в задумчивости, провёл по взмокшей шее: — Чё-то я не въехал про млешника.