Питер не отпускал – как будто я песчинка, попавшая в раковину моллюска, и теперь мне остается лишь один путь: превратиться в жемчужину.
Выйдя к метро, прошел по улице с бульваром посередине, свернул на другую такую же. Ощущение того, что за мной наблюдают, не исчезало, напротив, стало еще сильнее. Навстречу попалась молодая женщина, блондинка с детской коляской. Встретилась со мной взглядом, и ее глаза удивленно расширились. Узнала? Нет, смотрела куда-то мимо меня, но словно вслушивалась во что-то. Как будто кто-то невидимый разговаривал с ней, стоя за спиной.
Город сумасшедших! Чертово болото!
Эй, ты, отпусти меня!
Нет, усмехнувшись, ответил он…
Я бродил весь день, обошел центр вдоль и поперек. Заходил в кафе, отдыхал в маленьких сквериках. Ныло колено, ныло сердце. Не в том пафосно-книжном смысле, а буквально: давило грудь, было трудно дышать.
Как баба-истеричка!
Ничего, пусть болит. Пусть переболит и выболит! Тогда станет легче. Тогда отпустит.
Улицы, мосты, Нева – маслянисто-синяя в золотых искрах. Запах сирени – холодный, тонкий, как лезвие. Запах цветущей рябины – душный, густой, мясистый. Лицо и изнанка, аверс и реверс. И над всем этим – как инверсионный след самолета по небу: Яна…
На какой по счету чашке кофе пришло горько-трезвое, что у нас все равно ничего не получилось бы? Ни четырнадцать лет назад, ни сейчас. Это теперь казалось, что упустил свое счастье, свою жар-птицу. Но тогда, даже если и не испугался бы этой ее радости и восторга, все равно не оценил бы в полной мере. Слишком легко далось бы – а я с детства привык добиваться, завоевывать. И лишь когда завоевал Динку, понял, что хочу не только брать, но и отдавать. Но вот засада, ей это было не нужно. И Яне тоже не нужно. Сейчас – уже не нужно.
Я перешел на Петроградскую сторону и долго сидел на лавке у памятника «Стерегущему», пока не заметил, что опустилась ночь – опалово-перламутровая, мерцающая. И как наотмашь – ее глаза, ее смех, тонкие пальцы в моей руке и губы под моими губами…
Каменноостровский проспект – остро чувственный, пьянящий, как молодое вино. Тут словно заблудилось эхо тех давних лет, когда светские дамы носили тугие корсеты и шляпы с перьями, а их зрачки были огромными и бездонными от атропина и кокаина. Декаданс, губительная прелесть порока.
А может быть, уже хватит?
Я свернул в первую попавшуюся улочку и прочитал на подсвеченной фонарем табличке: Большая Монетная. Немного прошел, наткнулся на бар под названием «Паутина». Ну да, символично. Что, муха, попалась? С чего начали, тем и закончим. Нет, не буду нажираться в хлам, просто выпью за упокой того, что скончалось, так и не начавшись. А потом вызову такси, заеду в гостиницу – и в аэропорт.
«Черствый коньяк, разбавленный хлеб, сжатые нервно колени…»**
Колено ныло, коньяк оказался дрянным, а вот поленница из ржаных гренок с чесноком и сыром – неожиданно вкусной, и я вспомнил, что весь день ничего не ел. Нет, больше суток, со вчерашнего обеда. Попросил сделать еще.
- Мы уже закрываемся, - покачал головой бармен.
Достал телефон: час ночи.
Позвони, прямо сейчас позвони. Еще не поздно.
Поздно…
Расплатился, вышел, забыв, что хотел вызвать такси. Неожиданно повело – с одного-то снифтера. С какой стороны пришел, куда идти, чтобы выбраться на проспект? Тусклые фонари – и ни души вокруг.
И вдруг где-то рядом тонкий женский крик, захлебнувшийся, как будто зажали рот.
*Строка из песни "Привет" в исполнении группы "Секрет"
**Строка из песни И.Матвиенко на слова А.Шаганова "Вселенная" в исполнении групп "Рондо" и "Иванушки International"
14
Яна
Поворот ключа в замке, и я надела улыбку. И так уже прокололась, Мишка заметил, ни к чему усугублять. С его стороны это не было праздным любопытством, он действительно беспокоился за меня, хотя и своих забот хватало.
Курица по секретному рецепту, молодая картошка, запеченная в шкурке, оливье с ветчиной. Я не была безумной хозяйкой, у которой стол приседает от тяжести на все четыре лапы, но кое-что удавалось неплохо. Да и Мишка любил поесть, а при его габаритах и нагрузках все перегорало.
Мужчины наворачивали за обе щеки, Борис терся под ногами, выпрашивая подачку, а мне кусок не шел в горло. И так-то было смурно, а к вечеру накатила какая-то совсем уж мутная тоска. Словно предчувствие чего-то нехорошего. Старалась отогнать – не уходила, повисла фоном, как циклон над Питером. Приходилось следить, чтобы улыбка не сползала, но при этом не выглядела слишком уж клоунской.