В пору зрелой студенческой юности, когда пришло увлечение философией, я записал в дневник поразившие меня своей исповедальной глубиной и мудростью слова Иммануила Канта: «Одна вещь наполняет душу изумлением - твердый нравственный закон во мне». Лично для себя считаю, что этот нравственный императив, самый важный для человека, в меня заложили не общество, школа или комсомол, а труженица-мать.
Она всегда жила на пределе сил и никогда не жаловалась на судьбу. Трудно было во время войны. В послевоенные годы опять пришлось нести тяжелый мученический крест. Израненный, казалось, живого места на теле не осталось, вернулся с фронта отец. Определился на прежнюю должность начальника лесоучастка. Через год родилась моя сестра. Казалось бы, живи и радуйся. Но снова в семью пришла тревога. Девочка заболела полиомиелитом, ее парализовало. Мне, тогда еще ребенку, переступившему порог первого класса, было невыносимо тяжело смотреть на кричащую от постоянной боли сестру, но еще тяжелее было видеть страдания матери.
Однако горе не ожесточило ее сердце. Она по-прежнему была добра к людям, старалась помочь нуждающимся чем могла. Так, она буквально вытащила с того света японского военнопленного. Он и его соотечественники, оказавшись после войны в советском плену, строили в нашем леспромхозе узкоколейную железную дорогу. Один раз в месяц по разрешению коменданта военнопленные выходили за пределы охраняемой зоны. Цель подобных вылазок была одна - обменять скромные пожитки на продукты.
Однажды в ненастный осенний день один из них постучался в калитку нашего дома. Баба Ариша, родная тетя моего отца, жившая в нашей семье, ввела в квартиру худого изможденного человека в обтрепанной старой шинели. Он продрог от холода, бессвязно бормотал, перемешивая незнакомые слова с русскими. Гость предложил обменять кожаные перчатки на хлеб и сало. Эти слова, видимо, хорошо заученные, он произнес четко. Мать взяла протянутые перчатки, затем повернулась к русской печи, занимавшей половину кухни, достала теплые, только что связанные шерстяные варежки и все это, завернув в тряпицу, положила в карман шинели изумленного гостя. Потом она попросила его снять шинель, усадила за стол. Налила тарелку горячего супа, и пока он ел, зажарила яичницу. Японцу особенно понравился ядреный хлебный квас. Выпив кружку, немного смущаясь, он попросил еще. Перед уходом мать и баба Ариша положили в сумку военнопленного вареные яйца и ржаные перепечи, испеченные на свином сале.
Во время сытного обеда японца разморило. Опершись на руку, он задремал. В это время за стенкой в спальне заплакала больная сестра. Мать с бабушкой вышли, чтобы ее успокоить. Но ребенок не переставал кричать. Мать вынесла сестренку на кухню, чтобы проводить гостя. Плач не прекращался. Неожиданно военнопленный протянул руки к больной девочке и знаком попросил передать ее ему. Мать, как бы автоматически, не вникая в суть происходящего, выполнила желание японца. Он взял девочку на руки, нежно прижал к себе и стал ритмично покачивать. Сестренка неожиданно замолчала. Японец осторожно положил ее в кроватку и начал полушепотом напевать незнакомую мелодию. Девочка уснула, и что всех нас поразило - проспала без крика и слез до утра.
Не чаще одного раза в месяц военнопленный появлялся в нашем доме. Его сытно кормили, набивали сумку едой, и он по установившемуся обычаю проводил свои загадочные сеансы, помогавшие больному ребенку. Что это было - мощная энергетика, которой обладал советский невольник, рожденный в стране Восходящего Солнца, или приемы гипноза, трудно сказать. Но девочка медленно пошла на поправку. Масаи (так звали японца) стал желанным человеком в нашем доме. Мы с радостью ждали его, надеясь на чудо: а вдруг под воздействием восточного колдовства ребенок полностью выздоровеет. Прошел месяц, второй. Японец не появлялся. Ситуацию прояснил отец. Оказалось, военнопленных перебросили на дальний участок строящейся трассы.
На дворе стоял январь, трещали крещенские морозы. Бабушка и мать вечерами с тревогой говорили о нашем друге: не простыл бы. Они как в воду смотрели. В самый разгар холодов Масаи появился в нашем доме. Промерзший насквозь, с воспаленными глазами, в той же полуизношенной шинели, он тяжело опустился на стул. Мать поняла, что японец болен. Измерила ему температуру. Термометр зашкаливал за сорок градусов.
Больного раздели, положили на старый скрипучий диван, главную принадлежность мебельного гарнитура нашей квартиры. Баба Ариша заставила его выпить кружку горячего молока с медом. Соседскую девочку послали за поселковым фельдшером.