Получилось так, что самое крупное преступление в своей следственной практике мне пришлось расследовать в одной связке с Николаем Дмитриевичем. Дело было связано с убийством жителя Казани, который с группой товарищей на протяжении нескольких лет приезжал в наш район на заработки. Все они трудились на химзаводе, доставали там дефицитную краску и занимались в мордовских селах малярными работами. Малярное ремесло и особенно краски ценились высоко. Приезжие получали большие деньги.
В свой последний приезд группа маляров разделилась: двое уехали в Казань, а товарища оставили завершить неоконченный объем работ. Главная же причина задержки состояла в том, что не со всех заказчиков вовремя были собраны деньги. А заработанная сумма по тем временам оказалась внушительной - около двух тысяч рублей.
Вот за этот трудовой капитал и пришлось поплатиться жизнью рабочему-химику. Его труп обнаружил почтальон в двух километрах от села Полое, на крутом взгорье, которое в народе прозвали Лысой горой. Всего полтора километра оставалось от этого места до железнодорожного полустанка, куда шел погибший. Тело убитого лежало на обочине дороги.
На место происшествия выехал участковый уполномоченный. Председатель сельсовета сделал экстренное сообщение в райотдел милиции. Убийство подследственно прокуратуре. На место преступления должен выехать прокурор или следователь. Выбор пал на меня. Нужно немедленно выезжать. Но как? На дворе стоял март, грунтовую дорогу до села развезло. Проехать можно только на тракторе. Сообщение поступило в пять часов вечера. На ночь глядя никакой трактор на ходу в райцентре не найдешь.
Оставался единственный путь, самый близкий, но самый опасный: зимняя дорога, накатанная по льду реки Алтырь. Расстояние немалое - почти тридцать километров. На следственной работе, как на фронте: выигрывает тот, кто не упускает время.
Выехали по речному зимнику на двух лошадях, запряженных в розвальни. Вооружились керосиновыми фонарями. Дорога под мартовским солнцем не успела еще расползтись, беспокоили лишь полыньи, подбиравшиеся к санному пути. На первой повозке разместились оперативник Щеглов и сержант милиции Володя Парамонов, почти двухметровый детина, славившийся недюжинной физической силой. На крупные преступления, где предполагалось задержание опасных преступников, Бодров в опергруппу обязательно включал богатыря. Мы с Николаем Дмитриевичем ехали на второй повозке. Два раза первые сани скатывались в полынью, и каждый такой случай сопровождался отборным матом сержанта Парамонова, оказавшегося превосходным знатоком ненормативной лексики. Очередную порцию мата мы воспринимали как сигнал об опасности и принимали необходимые меры осторожности. В село приехали поздно вечером. Забрали с собой понятых, участкового уполномоченного и направились к месту преступления.
Труп уже окоченел. При первичном осмотре на теле обнаружили множество ножевых ран. Две из них, в область шеи, оказались смертельными. В темноте, при тусклом свете фонарей, в раскисшей грязи искать и фиксировать следы преступления было бесполезно. Оставили эту работу на утро. Вдвоем с участковым остались охранять тело погибшего и беречь следы преступления. Бодров с Парамоновым и Щегловым выехали в близлежащие села: преступников следовало искать по свежим следам.
Ночь прошла тяжело. Дул сырой весенний ветер, пронизывая насквозь легкий полушубок, в который я был одет. Спасла скирда соломы, сметанная невдалеке от дороги. Чавкая в грязи сапогами, мы по очереди с участковым бегали к ней, чтобы согреться.
На рассвете на тракторе приехал судмедэксперт В.М. Барышников. Труп погрузили и увезли в морг. Зафиксировав в присутствии понятых все вещественные доказательства - сгустки крови на земле, гипсовые слепки следов, сфотографировав наиболее важные детали, мы выехали догонять Бодрова.
Застали его в большом мордовском селе Каласево: далеко за пределами района славился каласевский колхоз «Дружба», еще до войны перешагнувший в своем годовом бюджете миллионный рубеж. Колхозы-миллионеры в годы Советской власти были на особом счету: их награждали орденами и знаменами, в первую очередь помогали приобретать тракторы и комбайны, строить дома культуры и школы. Все эти льготы Каласево стороной не обошли. Но в летописи села остался еще один след, о котором не принято было говорить до 1953 года. Точнее будет сказать - до смерти Сталина,