Суданец по-прежнему мерил камеру шагами, а индус был готов совершить прыжок вдаль.
— Вам дадут два ведра, — продолжал капитан Джексон. — Одно — для воды, его будут наполнять несколько раз в день. Другое — для нечистот. Будете в него справлять нужду: его выносят два раза в день. Теперь слушайте внимательно — это очень важно. Я понимаю, что некоторые из вас используют воду, чтобы мыть задницу. Это ваше дело. Но не заставляйте меня повторять — воду из этого ведерка нельзя пить. Вам выдадут фляги, из которых можно пить. Кроме того, вам будут давать воду в бутылках и еду. И, — он заглянул в блокнот, — у вас будет достаточно воды, чтобы умыться перед молитвой, или что вы там собираетесь делать. Кстати, о молитвах. У нас на базе есть священник. Он мусульманин, и он… — капитан Джексон повернулся к сержанту и посмотрел на него, тот покачал головой, — и он будет говорить с вами позже. Сегодня или завтра. — Капитан Джексон посмотрел по сторонам, ожидая увидеть хоть какую-нибудь реакцию, но ее не последовало. Он кивнул, словно это что-то значило. — Каждый получит мочалку и два полотенца. Если хотите, можете использовать одно из них в качестве коврика для молитв. — Он снова кивнул своему блокноту. — А еще каждому выдадут Коран. Я также с радостью хочу сообщить вам, что у нас есть и Библии для тех, кто хочет открыть для себя Евангелие и Слово Божье. — Он захлопнул блокнот и убрал его в карман. — Вопросы есть? Тогда ладно. Минут через двадцать вам принесут еду.
Джексон уже собрался уходить, когда заметил меня. Он подошел к моей клетке и посмотрел мне в глаза, которые были такими же холодно-голубыми, как и у него.
— Откуда ты, черт возьми?
Я не собирался с ним разговаривать. Только не с ним, только не сейчас, на глазах у остальных заключенных. Я просто смотрел ему прямо в глаза. Потом он развернулся и последовал за сержантом и двумя рядовыми.
Еду принесли в чистых пластиковых контейнерах, где помещались пластиковые коробки меньших размеров. Там были жареный картофель, пачка арахиса, пара зерновых хлебцев, коробка с глазированными кукурузными хлопьями и маленький пакетик с изюмом. Глядя на все это, я словно вернулся в Америку — старую Америку моего детства. Вспомнил, как я лежал на диване перед телевизором и объедался всякими вкусностями. На упаковках были изображены тигр Тони и мистер Арахис, а еще Солнечная девушка, улыбавшаяся мне с этикетки. Черные локоны выбивались из-под красного чепца и падали ей на плечи, а руки обнимали большую корзину с виноградом. Но с тех пор она изменилась. Кожа у нее стала светлее. Но почему? Что это за Солнечная девушка, которая никогда не знала солнца?
— Босниец? — раздался голос у меня за спиной. Громкий шепот прозвучал у меня прямо над ухом. — Ты босниец? — В клетке позади моей сидел араб с мальчишеским лицом. Он был похож на одного из тех приезжих студентов Канзасского института, которые носили бейсболки козырьком назад и проводили больше времени в ночных клубах, чем в мечети. — Ты — босниец, брат? — снова спросил араб. — Или албанец? Откуда ты? — Я легко понимал его английский, он говорил почти без акцента, как будто всю жизнь провел в Калифорнии. Но все же было ясно, что он иностранец. Я запомнил этот акцент со времен войны в Заливе. — Я из Кувейта, — сообщил он. — А ты откуда? Где они тебя взяли?
Я только слегка улыбнулся кувейтцу, но ничего не сказал. Пусть среди пленных пройдет слух, что я боснийский мусульманин. А ведь когда-то я и считал себя таковым. Пусть они верят, во что хотят верить.
Сумерки стали сгущаться, и воздух раскололся от сильного электрического разряда. Электрический ток загудел у нас над головами, и холодные лучи прожекторов залили клетки светом. Потом затрещал громкоговоритель. «Аллах акба-а-а-ар!» Бог велик. Они крутили кассету, призывавшую к молитве. «Проклятая политкорректность», — подумал я. На авианосце такого и в помине не было. Один за другим мы стали подниматься.
Я отличался от окружавших меня людей, но в тот момент я понимал, что значит быть частью уммы — великого мусульманского собрания верующих. Во что бы я ни верил, обряд я знал. Водой из ведра я вымыл ступни, руки и лицо, а затем повернулся лицом к солнцу. Я склонил голову в молитве и приготовился преклонить колени в знак повиновения перед Господом, обратившись лицом условно на восток.