Небо потемнело. Молитва закончилась. Время было уже за полночь, а я все наблюдал за москитами базы Гуантанамо, кружившими вокруг прожекторов. Я впал в некий транс, глядя на облако насекомых-самоубийц, несущихся навстречу золотистому жару, кружащихся вокруг него, постепенно подлетающих все ближе и ближе к своей гибели.
— Квибла? — снова сказал кувейтец. — Квибла, ты не спишь?
— Нет, — отозвался я.
— Давай поговорим, — предложил кувейтец.
— Хорошо.
— Как думаешь, они нас здесь долго продержат?
— О да.
— Квибла, ты босниец?
— Да.
— Ты — брат?
— А ты?
— Я не помню тебя по Кандагару.
— Нет.
— Или Гардежу. Или Тора-Бора.
— Да.
— Где они тебя взяли?
Это было не его дело. Не нужно было это говорить.
— Когда они тебя взяли? — спросил он.
— А тебя?
— В конце Рамадана.
— Получается, ты знаешь.
— О чем?
— О свадьбах, — сказал я.
— Много свадеб, — подтвердил он.
Внутри у меня все сжалось.
— Много, — повторил я.
— О да. Больше, чем Нью-Йорк. Больше, чем Вашингтон.
— Да! Но когда, брат?
— Скоро.
— Хамдулиллах, — сказал я. — Хвала Господу.
— Скоро, брат.
— Тсс, — произнес я.
— Я слышу тебя, — отозвался он и замолчал.
Он сказал «скоро». Значит, второй атаки еще не было. Хамдулиллах за это. И информация от Абу Зубаира, вероятно, поможет остановить ее. Но какую я получил награду? Свет прожекторов, проволочная клетка, изоляция от людей, которых я любил. Свет погас. Москиты улетали, утратив огонь, но мне казалось, что в темноте я вижу, как продолжает собираться рой смертников.
Глава 24
Раза два в Гуантанамо мне снился мой отец и Чарльз Атлас.
В нашем доме в Канзасе отец никогда не говорил об исламе, который был его религией и с которым была связана его жизнь, совершенно не известная мне в детстве. Тогда мне казалось, что отец преклонялся только перед одним человеком — Чарльзом Атласом. «Он был одним из тех, кто помог мне попасть в Америку», — говорил отец, хотя это было не совсем так. В детстве Чарльз Атлас был для меня прекрасным примером того, чего может добиться человек своими силами. Отец всегда пользовался одним и тем же выражением. «Это настоящее воскрешение. — Да, именно так он и говорил: — Понимаешь, этот Чарльз Атлас был слабаком, который весил девяносто семь фунтов. Но он сделал свое тело одним из самых совершенных в мире». Когда отец был ребенком, он заказал себе по почте одну из брошюр Атласа, и каким-то образом она дошла до него. Он говорил мне, что это была первая книга на английском языке, которую он прочитал. И когда он мне ее показывал — а это случалось довольно часто, — она всегда напоминала мне о том, каким он был старым и сколько всего пережил.
В семье я был любимчиком и намного младше сестер. Мне было всего четырнадцать, когда отец умер в возрасте шестидесяти четырех лет. Поэтому, когда я разглядывал те страницы, исписанные коричневыми чернилами, мне казалось, что они пришли из другого века. Не думаю, что отец читал это по моим глазам. По крайней мере я на это надеюсь.
«Метод Атласа заключается в динамическом напряжении, — говорил отец, сжимая руки вместе так, что мускулы вздувались буграми у него на груди и плечах. — Никаких подъемов тяжести. Тело разрабатывает само себя. Теперь этому способу дали мудреное название. Но смысл все равно тот же. Один мускул развивает другой. Вел-ликолепно. — Его акцент давал о себе знать, когда он произносил „л“. — Вел-ликолепно. А знаешь, где он этому научился?» — «В зоопарке, папа». — «В зоопарке. Правильно. Он наблюдал за пантерами в клетках и не мог понять, как им удается оставаться такими сильными и у них такие мускулы, несмотря на то что они все время сидят в клетках. Он видел, как они упирались в стены клетки и толкали их. Это и есть динамическое напряжение».
Я думаю, что Чарльз Атлас был кумиром моего отца, и теперь, когда я оказался в клетке, его идеи внушали мне оптимизм. Я очень давно не вспоминал о динамическом напряжении и об Атласе и очень долго не позволял себе думать об отце. Но человеческий зоопарк в Гитмо был словно создан для подобных тренировок.
Через три дня наконец-то появился священник: маленький человечек с таким круглым животом, словно он проглотил пляжный мяч. Форма сидела на нем почти без единой морщинки. У него была темно-серая, как хорошо прожаренный бифштекс, кожа, бороду тронула седина, а коротко остриженные волосы покрывала тюбетейка. Тем утром священник останавливался перед входом в каждую клетку, представляясь как Ахмед Ал-Бакш, и говорил с теми, кто хотел с ним пообщаться. Одноглазый суданец не стал к нему обращаться, а когда он подошел ко мне, я просто уставился в рифленую крышу своей клетки. Но индиец заговорил со священником на языке, понятном только им обоим. Мне было интересно, как этот божий человек получил свою работу. И меня интересовало, проверили ли его при приеме на службу.