Вскоре после восхода солнца имам вернулся. Он осмотрел пол в клетке. Там не осталось ничего, кроме перевернутых ведер, потрепанного пенопластового матраца, кучи грязных полотенец в углу, коробок из-под еды и вонючей лужи жидкого дерьма. Похоже, имам искал что-то определенное. Он нагнулся и подобрал одну изюмину, затем — другую и продолжил поиски. Потом его словно осенило. Он поднял валявшееся в углу полотенце и вытряхнул из него Коран. Все пленные, в поле зрения которых была клетка индуса, наблюдали за тем, как имам вытер ладонью Коран, прижал его к груди и ушел.
— Внимание! — пролаял через громкоговоритель невидимый армейский чин. — Соберите свои вещи. Сегодня вас переведут в новые камеры. Повторяю, соберите вещи. Вы больше не вернетесь сюда.
Ни у кого из нас не было вещей, но сообщение повторялось каждые пятнадцать минут, и некоторые заключенные начали медленно скатывать постельные принадлежности и завязывать их полотенцами. Другие прижимали к себе Коран. Большинство же, в том числе и я, ничего не делало. Незадолго до полудня началось движение. Одного за другим пленных выводили из клеток, опутывали цепями и тащили в автобусы — те, что много недель назад доставили нас сюда из аэропорта. За мной пришли в четыре часа дня. Я был одним из последних. Восемь или девять пленных и примерно столько же конвоиров уже сидели в автобусе. Этих людей я никогда не видел.
Опутанных по рукам и ногам цепями, нас отвезли в большой ангар рядом со взлетной полосой. Через перегородки из грубой фанеры было слышно, как в соседних помещениях открывались и закрывались двери. Некоторые заключенные кричали, кто-то жаловался. Я сидел молча и в своем воображении все еще делал дверь с сердечками для комнаты Мириам.
Позже, наверное, несколько часов спустя, фанерная дверь бокса, где я находился, открылась, и меня забрали двое конвоиров. Мы вышли на улицу, уже наступила ночь. Несмотря на слепящие огни взлетной полосы, было видно усеянное звездами небо, и сердце у меня заныло. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел звезды! Мы тащились через огромную приангарную площадку, и я все время оглядывался, надеясь увидеть автобус. Я устал. Мне не хотелось долго идти в этих чертовых цепях. Наконец мы остановились около одного из двух военных самолетов, стоящих перед ангаром.
Конвоир открыл и снял цепи с ног.
— Залезай, — приказал он.
— Что, черт побери, происходит?
— Залезай, — повторил он.
Я взобрался по трапу в темную кабину и увидел Гриффина, в одиночестве сидящего на заднем сиденье. Через маленький иллюминатор он разглядывал стоящих внизу конвоиров.
— Все! — крикнул он.
Конвоиры спустились и отошли в сторону. Трап поднялся. Зажегся свет.
— Иди сюда, дай я сниму с тебя наручники, — улыбнулся Гриффин, доставая ключ.
— Что происходит?
— Сейчас?
— Да, сейчас.
— Ты летишь домой, в Канзас.
— Не шути со мной.
— А я не шучу.
— Ты говорил, что это почти невозможно сделать.
— Да. Если только кто-нибудь не позвонит президенту.
— Безусловно.
— Вот кое-кто и позвонил.
Канзас
Апрель-июнь 2002 года
Глава 26
— Президенту Соединенных Штатов? О чем ты, черт возьми, говоришь?
Гриффин сидел ко мне лицом, но если он как-то и отреагировал на мои слова, то я этого не заметил. Единственными источниками света были узкая тусклая светящаяся полоска, тянувшаяся по полу, и огни на крыльях самолета.
— Кто звонил президенту? — снова спросил я.
— Не могу сказать. Наверное, твой друг.
— У меня нет таких друзей.
— Так, значит, у тебя нет друзей? Тогда у тебя есть ангел-хранитель.
— Никто не знал, где я нахожусь. Если только ты не рассказал.
— Давай не будем об этом, — предложил Гриффин. — Не будем переживать по поводу твоего освобождения. Лучше подумаем о том, как удержать тебя в стороне от происходящего. Но при этом ты всегда должен быть готов действовать, на случай если понадобишься.
Я вспомнил кенийский журнал с фотографией Буша-старшего и Ага-Хана. Вспомнил долгие ночи, проведенные вместе с Кэтлин, и все, что она рассказывала о друзьях своего босса в высших кругах.
— Фаридун, — осенило меня. — Фаридун вытащил меня.
— Не будем об этом. Не стоит к этому возвращаться, — повторил Гриффин. — Не говори больше о Гуантанамо. Потому что ты там никогда не был.