Оставшись в джинсах, майке и босиком, я поскакала за Сашхеном к высотке. Они с Семёнычем уже дошли до предпоследнего подъезда, Сашхен срезал мудрой магнитку… Мама дорогая.
И дверь, и лестница в подъезде были измазаны так, что живого места не было. А я босиком.
Подбежав, я едва успела поймать дверь, чтобы не захлопнулась. Ох, как не хочется, как не хочется наступать в ЭТО… Но Сашхен с Семёнычем уже поднялись до второго этажа, я слышала их негромкие голоса.
Ладно, фиг с ним. Надо ценить преимущества: босиком я двигаюсь совершенно бесшумно, и они меня не услышат.
Прикрыв дверь так, чтобы она не хлопнула, я стала подниматься, аккуратно держа дистанцию.
Акустика в подъезде отличная, так что я слышала, как они сначала спорили, затем Сашхен рассказывал Семёнычу о Диспетчере, затем они вспомнили Прохора, затем опять немножко поспорили… Сашхен начал уставать — я чувствовала, как от него вниз по ступенькам стекает раздражение.
Успокойся, — шептала я одними губами. — Тебе понадобятся все твои силы…
Увидела открытую дверь на крышу и вымазанный кровью проём, и меня замутило. За проёмом клубилась тьма.
В прямом смысле: здесь, в парадном, всё было, как обычно: стены в граффити — какой-то Витя очень хотел какую-то Катю, — потолок в паутине, лестница в крови…
А вот там, где должен виднеться кусочек неба, а под ним кусочек крыши — ничего не было. Там клубилась мутная чернота, как кисель, как расплавленный гудрон… И в эту черноту одновременно шагнули Сашхен и Семёныч.
Закричать?
Нет уж.
Они всё равно туда пойдут. А меня изгонят, и ещё Ави нажалуются. Так что фиг. Подожду чуток — и за ними.
Слава богу, шагали они не с пустыми руками.
Сашхен прижал к щеке ложе Ремингтона, Семёныч проткнул чёрную плёнку стволом АК…
Вот они шагнули за порог и исчезли.
А я никак не могу заставить себя подняться на последний пролёт. Ноги словно приклеились к полу — липкому, мерзкому, в комках и подсохшей корочке…
Давай, топай, — подгоняла я себя. — Там же Сашхен.
Во рту стало сухо. В ушах раздавался противный комариный писк, и очень, очень захотелось в туалет…
И тут я услышала выстрелы.
Бу-бух — двойной из Ремингтона, та-та-та — швейная машинка АК.
Как я оказалась у проёма — сама не помню, но я вылетела на крышу, словно пробка из бутылки.
Вылетела — и заколдобилась, забыв, как дышать.
Они были совсем рядом, ко мне спиной. Чуть дальше лежала Тварь, с развороченным корпусом, с разбросанными в разные стороны лапищами.
Семёныч хотел подойти к ней, но Сашхен его удержал, передёрнул скобу и сделал ещё два выстрела Твари в голову.
С такого расстояния и с патронами такого калибра от головы осталось влажное пятно…
— Зря, — грустно сказал Семёныч. — Как мы теперь узнаем, что это была за Тварь?
— Это был вервольф, — сказал в ответ Сашхен.
Присев на корточки, он дотронулся до задней лапы зверя.
Вервольф был огромен — намного больше любых ликантропов. Лапы размером с тигриные, здоровенное туловище, голый, похожий на шомпол, хвост…
Он был лыс — от слова «совсем», ни одной шерстинки. Кожа чёрная, маслянистая, как будто вервольф искупался в мазуте. Под кожей бугрились мускулы, он был как набитая камнями автопокрышка.
— Это новая разновидность, — пояснил Сашхен. — К обычным вервольфам они отношения не имеют. Стопроцентные Твари. Только вот…
— Только вот СДЕЛАНЫ они из настоящих вервольфов, — кивнул Семёныч.
— СДЕЛАНЫ? — Сашхен удивлённо открыл варежку.
Мы с Рамзесом уже сталкивались с такими Тварями. Ну, может, не с такими крупными — этот реально был, как носорог.
Но то, что кто-то «делает» их из настоящих оборотней — большая новость, и в этом я удивление Сашхена разделяю, стопроцентов.
— Сделаны? — переспросил он. — Не объяснишь, что это значит?
Семёныч кивнул, и начал что-то говорить, но тут я увидела, как к ним, прижимаясь к чёрной крыше, сливаясь с ней, и как бы «перетекая», словно живая лужа, приближаются ещё две Твари.
А они продолжали трепаться, словно так и надо, будто они не на крыше высотки, а дома, в клубе, чаи гоняют…
— СЛЕВА!
Я заорала, как резаная, потому что ЭТО и был тот самый момент, переломная точка, после которой всё могло пойти не так.
Они принялись разворачиваться, Сашхен дёрнул скобой, одновременно поднося ружьё к плечу, а Семёныч уже вёл стволом АК, и ствол этот выплёвывал тяжелые шарики, но почему-то они ТОНУЛИ в Тварях, как горошины в пластилине, но тут и Ремингтон забухал, щёлкая скобой каждые две секунды, оставляя в Тварях дыри больше, чем суповые миски, и наконец они обе замерли, расплылись, растеклись чёрными лужами почти что у наших ног…