Может быть то, что мы с Машей всё время собачились, уравняло нас в возрасте, делая в его глазах одинаково несерьёзными.
Дверь в надстройку была открыта. Да и не дверь даже, так, лючок в половину человеческого роста. Он болтался на одной петле и время от времени, при порывах ветра, издавал душераздирающий скрип.
— Ждё-ё-ём… — повторил Семёныч, хотя мы и так стояли, не двигаясь.
Может, он опасался, что у Маши сдадут нервы… Хотя с такими нервами, как у неё, в гонках участвовать надо. Ле-Ман 24 часа.
Вредная бестия держалась за нами всю дорогу, от самого клуба. На роликах, прицепившись к нашему бамперу этим своим крюком. И ведь ничем себя, зараза такая, не выдала.
Ожидание закончилось неожиданно — как это всегда бывает. Всё случилось одновременно со скрипом двери, который резанул по нервам так, что мы, все трое, вздрогнули.
Я прикрыл глаза, просто моргнул, но когда открыл… Твари лезли из люка, как пиявки из слишком тесной банки, они были такие же чёрные, маслянистые, подвижные и гибкие.
И прямо на глазах они обретали форму: вервольфов, тигров, урсусов, ящероидов…
— Давай, — негромко скомандовала Маша, я передвинул чашку целика, нажал большим пальцем предохранитель, затем спуск.
Ухо заложило намертво, болванка заряда ушла по плавной дуге и исчезла в низком проёме двери.
Бухнуло.
Надстройка осветилась изнутри, стенки её словно бы вздулись пузырём и опали, во все стороны полетели стёкла — я не заметил, что там были окна, думал, что сплошной бетон…
— Пригнись! — заорал я, куда громче из-за оглохшего уха, но Маша с Семёнычем уже упали на колени, и шкипер прикрывал голову и спину девочки собой…
В лицо пахнуло жаром, бетонные блоки раскалились так, что сделались красными — термобарический заряд — это вам не кот начихал.
Та-та-та — затарахтел через секунду калаш, бу-бух, грохнул мой Ремингтон, я невольно покосился на Машу: стоит, как вкопанная, даже не пошатнулась, хотя при её субтильной физиологии отдача Ремингтона всё равно, что хороший боксёрский удар в плечо…
Равновесие. Всё дело в равновесии.
В надстройке ничего живого — условно живого — не осталось, там сейчас один пепел, но те несколько Тварей, что успели переползти через порог, каким-то чудом уцелели, и вот по ним-то и стреляли Маша с Семёнычем.
Мне стрелять было не из чего, и я вытащил ассегай.
Встав сбоку, чтобы не перекрывать угол обстрела, я почти не целясь погрузил лезвие на длинной рукояти в ближайшую чёрную тушу. Звук был, словно взрезали гигантский арбуз, аж кишки узлом завязались и во рту сделалось муторно и горько, но ассегай не подвёл — тушу раскроило напополам.
Убедившись, что Тварь больше не двигается, я перешел к следующей.
Работка была та ещё, как на бойне, но оказалось, что лезвие ассегая доставляет Тварям куда больше неприятностей, чем огнестрельное. Дырки от пуль в них словно затягивались, не до конца, но не нанося смертельных повреждений, зато лезвие ножа рубило Тварей в капусту.
Может, всё дело в стальном лезвии…
Насколько я помню, настоящие ассегаи делали из Железного дерева, усаживая по краю акульими зубами… Свой ножик я так назвал скорее, из-за формы лезвия. Широкое, листовидное, длиной шестьдесят сантиметров, плюс рукоять. Всего — около метра, грозное оружие в умелых руках.
Ремингтон перестал бухать через две минуты, ещё через тридцать секунд замолчал АК — Семёныч расстрелял последний рожок.
Надо будет их собрать, не бросать на крыше — во избежание нездоровой сенсации. Хотя шуму мы наделали немало, команде зачистки будет, над чем потрудиться…
С молодецким хеканьем я отсёк последнюю голову — чёрная «кровь» широкой струёй окатила меня поперёк груди, заляпав подбородок, щеки и даже хвост волос.
Утеревшись рукавом, я оглядел поле боя, то бишь, крышу высотки.
— А знатно мы повеселились, — Маша тоже была с ног до головы в этой чёрной слизи, но, слава Богу, цела, ни одной царапины.
— Да уж, — хмыкнул я. — Веселья полные штаны. Самое главное: как мы это веселье объясним твоей матушке?
— Ой, ну что ты такой душный, — Маша сморщила носик, а потом осторожно принюхалась. — Чуете? — спросила она. — Живым совсем не пахнет.
— Солидол, — объявил Семёныч, хладнокровно подняв и обнюхав отрубленную лапу с длиннющими когтями. — Или ещё что-то техническое. Машинное масло.
Я втянул воздух.
Они правы: при таком количестве рубленных ран, здесь и пахнуть должно, как на скотобойне. Однако не пахнет.