— СДЕЛАЛИ? — я посмотрел на Семёныча. — Так что ты имел в виду?
— Они не живые, — вместо шкипера ответила Маша. — В смысле, НИКОГДА не были.
— То есть, это не умертвия, — уточнил я.
Девочка отрицательно покачала головой.
— Ладно, как бы то ни было…
Вытащив трубу, я набрал номер Котова. В нескольких фразах обрисовал ситуацию, выслушал указания и отключив телефон, повернулся к своим.
Семёныч всё ещё держал эту отрубленную лапу, поворачивая её так и эдак, словно загипнотизированный, но когда он повернул её срезом ко мне…
Нет, это не было похоже на живое тело, или, как сейчас принято выражаться, на «условно живое».
Никакой белеющей кости, никаких синих трубочек и бледно-желтых нитей — то есть, сосудов и нервов.
Я вспомнил, как они вываливались из проёма двери, похожие на влажные мешки, или чёрных слизней, и как потом преображались в…
Оборотни тоже так делают.
Пару раз я был свидетелем процесса метаморфозы, и что-то общее тут было. Но очень, очень отдалённое.
— Изучить их хорошенько, — проговорил Семёныч.
— Я знаю, кто нам может помочь, — кивнула Маша. — Только вам это не понравится.
Я тоже знал. И мне это действительно не нравилось. Но кажется, у нас нет другого выхода.
— По уставу мы не имеем права уносить что-либо с места преступления, — всё равно сказал я.
Но таким тоном, который как бы намекал: «убедите меня в обратном». Что Маша и не замедлила сделать.
Она презрительно фыркнула, выставила ногу и сложила руки на груди.
— Мы с тобой уже таскали ему тварей, — напомнила она. — Последнюю — ВЧЕРА.
А я вдруг почуял характерный, острый и солёный запах…
— А ну покажи ногу! — я присел перед ней на корточки, но Маша проворно спрятала одну босую ступню за другую.
— Обойдёсся, — заявила она с непередаваемым апломбом.
— Маша… — я набрал побольше воздуха, готовя политически продуманную, дипломатически обоснованную речь.
— Придётся отрезать, — отстранённо сказал Семёныч. — Мы ведь ничего не знаем о физиологии этих Тварей. Если ты заразишься…
И он выразительно посмотрел на лезвие ассегая.
Глаза у Маши сделались огромными и совершенно неподвижными. В чёрных зрачках отразилась крыша надстройки с торчащими как попало антеннами…
— В Хаме есть бутылка Живой воды, — сказал я.
В глазах вспыхнуло НЕИМОВЕРНОЕ облегчение.
— Я тебя отнесу, — не дожидаясь возражений, я подхватил её на руки.
Маша была лёгкая, как пушинка — в этом ничего не изменилось. Изменилось другое: на её теле появились мягкие места… Не то, чтобы у девушки выросла грудь — до этого было далеко. Но задняя часть, корма так сказать, была уже очень даже ничего. И какими длинными, стройными сделались её ноги…
Тряхнув головой, я сделал шаг к чердачной двери.
— Ремингтон! — вскрикнула Маша, но Семёныч уже протягивал ей ружьё, и она схватила его, как потерянного и вновь обретённого дитятю, и прижала к груди, а потом опустила голову мне на плечо и закрыла глаза.
Как мало ребёнку надо для счастья.
Семёныч за нами не спешил.
Оглянувшись у самой двери, я увидел, что он никуда не шел, а нагнулся, и заглядывает в проём двери надстройки.
И тогда я вернулся — не отпуская Маши, куда ей, с босыми-то ногами, — и тоже наклонился над лючком.
Основной жар уже схлынул, но всё равно оттуда пыхало, как из печки.
Внутри было пусто. Всё что могло, выгорело, пол устилали серые хлопья пепла. Они легонько шевелились, и казалось, что под ними кто-то прячется.
— Как они здесь уместились? — спросил Семёныч. — И вот ещё что…
— Кровь, — сказала у меня над ухом Маша. — Откуда на ступеньках парадного кровь? Я думала, здесь будет просто ГОРА трупов. А ничего нет.
Подспудно, меня эти мысли тоже беспокоили. Но не имея ответа, я не решался сформулировать и сам вопрос.
— Надо с Гоплитом поговорить, — вот и всё, что я смог сказать. Семёныч кивнул, Маша не стала возражать.
И слава Богу.
Я знаю, ОТКУДА они могли взяться — теоретически. Но при Маше ни за что об этом говорить не стану.
Есть предел. И он проходит ровно по тому месту, где начинается вся эта чертовщина.
— Ладно, пошли, — я выпрямился. С двойной тяжестью — ружья и Маши — спина затекла, и казалось, я слышу отчётливый хруст позвонков.