Вычеркну его из своей жизни, да-да-да. Ему назло.
Дома было пусто.
Повезло: Ави ещё у себя в институте, и объясняться с ней можно не сейчас, а потом. Есть, правда, одно дело, которое откладывать никак нельзя…
Но сначала — в душ.
Вода с меня текла совсем грязная. Коричневые, красные, чёрные потоки убегали в слив, а я включила воду погорячее, и вдруг, неожиданно, разревелась.
Разверзлись, в общем, хляби небесные.
Но лучше сейчас, пока никто не видит.
Зеркало заволокло паром, и когда я протёрла его ладошкой, чуть не заорала: на меня смотрела незнакомая девица с коротким белым ёжиком, с красными глазищами и опухшими от слёз щеками.
Ну не привыкла я ещё к новому луку. И ещё это кольцо в носу… Знаете, как мешает? Но я его ни за что не сниму. Привыкну, не в первый раз. Главное, Сашхена оно бесит, а мне только того и надо.
Стоп. Я же вычеркнула его из жизни. Но всё равно! Раз его бесит — буду носить.
Приодевшись в чистое и глубоко вздохнув, я пошла исполнять то, что должно быть исполнено.
Дверь была плотно закрыта, и как вежливый человек, я постучала.
Тишина.
Ну, не совсем тишина. Я слышала, как он там пыхтит, и когтями по деревянному полу клацает, но открывать не спешит — характер выдерживает.
— Рамзес, миленький, это я.
Знает он прекрасно, что это я. Пыхтеть стал громче.
— А я тебя в салон записала… — нифига я не записывала. Забыла нафиг. — К твоей любимой Наташке. Всё включено: и джакузи с ионизацией, и СПА. Холя и нега когтей…
Когти проклацали к двери, створка отворилась.
— Имей в виду: я тебя ещё не простил.
Пёс протиснулся мимо меня, толкнув мохнатым плечом — специально — и замер вопросительно возле калитки. Настоящий денди: ошейник, поводок — всё при нём.
Ладно, выкручусь как-нибудь. Уговорю Наташку принять нас вне очереди.
Я выпустила пса и мы пошли. Рамзес на меня не смотрел: демонстрировал независимость. Но я-то знаю, что злится он вовсе не на меня. Просто ему не нравится Аннушка. Здесь у них полное взаимопонимание: она тоже терпеть не может собак.
Это от того, что собаки чуют её гнусную внутреннюю сущность, — как-то сказала Антигона.
Не знаю.
Нет, по-своему Антигона права, Аннушка — далеко не подарок, так все про неё говорят, и Алекс и даже Ави…
Но она — единственный человек, который относится ко мне, как к взрослой. Даже совета иногда спрашивает, или помощи — как прошлой ночью.
— Салон в другую сторону, — рыкнул Рамзес, когда я свернула на большую аллею.
— За Генькой зайдём.
Рамзес фыркнул, но возражать не стал. Геньку он одобряет. И как бы он его не одобрял, если Генька его боготворит?
— А салон не закроют? — через пару минут спросил пёс. — Солнце почти зашло.
— Они до восьми работают, — брякнула я, хотя знала, что Рамзес знает, что я знаю: запись идёт до шести, потому что последнего клиента тоже надо помыть, постричь, высушить… А на шесть мы уже однозначно опоздали.
Пёс остановился.
— Ты врёшь, — заявил он. — Я же чую: ни к какой Наташке ты меня не записывала. Зачем?
Я тяжело вздохнула.
— Рамзес, — сказала я. — Ты мой самый большой друг.
И внезапно я поняла: а ведь так и есть. Мама дорогая, и как я раньше этого не понимала? Вернее, понимала, но мысль так и остаётся неосознанной, пока её вслух не скажешь, верно я говорю?.
Вот я пришла к Рамзесу, и наплела ему с три короба, и он прекрасно это знает, собаки ведь чуют враньё, для них это как нашатырный спирт понюхать… И всё равно со мной пошел. Потому что понимает: он мне нужен.
— Ты мой самый большой и верный друг, — повторила я. — А я всё равно тебе наврала. Прости меня, честно-честно. Я больше не буду.
— Будешь, — рыкнул пёс и уселся рядом с лавочкой, как бы приглашая: садись, поболтаем.
А мне и вправду надо было присесть: сама не заметила, что глаза опять на мокром месте и коленки дрожат.
— Я стараюсь. Нет, честно, — плюхнувшись на лавочку, я зарылась пальцами в тёплую шерсть на его загривке. — Но почему-то у меня не получается.
Нос сам по себе шмыгнул, и я отвернулась.
Проклятый нос.
— Просто у тебя возраст такой, — фыркнул Рамзес. — Всё просто ужасно и будет ещё хуже. Но ты потерпи: скоро всё наладится.
— Когда? — я опять шмыгнула.
— Скоро. Когда подрастёшь.
— И ты туда же, — плакать расхотелось. Захотелось кого-нибудь убить. — Только и слышу от всех: когда подрастёшь, когда подрастёшь… Сашхен вот тоже…