Я закричал одновременно с ней, и бросился на Дружка. В моих мыслях больше не было намерения отогнать.
Я собирался его убить.
Это чудовище причинило вред женщине.
МОЕЙ женщине. Которая в данный момент производит на свет моего ребёнка…
Я действовал не задумываясь.
Голые руки — вот и всё, что у меня было, и я дрался голыми руками, бил его, брал на болевой, и в конце концов сломал шею.
Когда я вернулся к роженице, всё было кончено.
Уна была мертва.
Её тело, ещё недавно столь прекрасное, сейчас походило на пустую резиновую оболочку.
На разорванную оболочку, буквально пополам, от паха до шеи, каким-то нечеловеческим усилием.
Впрочем, известно, каким: это сделала ТВАРЬ.
Чёрная, словно облитая жидким гудроном, с пронзительно-желтыми глазами, длинными руками и ногами, она отдалённо напоминала человека. Рот её был неестественно широк, и в нём явно было больше, чем два ряда острых и тонких, как иглы, зубов.
И самое страшное: в глазах Твари светился РАЗУМ.
Никогда раньше я такого не видел. Твари были… просто твари: бездумные, бездушные, они напоминали слизней или амёб, стремящихся к пище, подгоняемых инстинктом.
Эта Тварь обладала разумом.
Поймав мой взгляд, она широко улыбнулась и бросилась на меня.
Росту в ней было мне по-пояс. Но силой Тварь обладала нечеловеческой — гораздо сильнее и меня, и покойной Уны.
Быстрая, ловкая, она наносила молниеносные удары и тут же отступала, отскакивала за стволы деревьев.
Зря я убил Дружка, — мысль мелькнула на краю сознания. Она была горькой. Безысходной, как и то, что сейчас творилось. — Он всего лишь пытался меня защитить.
Я отступил на пляж. Здесь было ровнее и гораздо больше места для манёвра. Тварь шипела, приближаясь ко мне. Она словно хотела что-то сказать, но острые зубы мешали языку двигаться правильно.
Почему мне никто не сказал? — билось в голове. — Вряд ли я — первый, кто оплодотворил стригойку, наверняка мировая история имеет опыт таких рождений. Но почему никто не сказал, что когда беременеет стригойка, получается… Вот ЭТО?
Тварь бросилась на меня и ловко сбила с ног. Я упал лицом в песок, она вскочила на меня верхом, но вместо того, чтобы вцепиться в шею и вырвать позвоночник, провела языком по спине.
Инкубатор, — вспомнил я. — Мы всё гадали, откуда же берутся Твари?.. Возможно, Уна — далеко не единственная стригойка, которую подвергли такому испытанию. Смертельному испытанию.
Но… Почему ЭТА тварь отличается от других?
Ты — ВЛАДЫКА, — вспомнил я давнишние слова Суламифь. — Мы все принадлежим тебе.
Извернувшись, я сам попытался схватить Тварь. Кожа её была скользкой и такой плотной, что ухватить было буквально не за что. Как высоковольтный провод.
И когда она, наклонившись, вцепилась зубами мне в шею… я закричал. От неожиданности, от боли — никогда я ещё не дрался с Тварями голыми руками.
На мне ничего не было, кроме джинс — перед сном я натянул их из извечной мужской потребности защитить «самое ценное».
Потом, когда проснулась Уна, было уже не до того, и теперь Бог весть, где находятся мои кроссовки, рубашка и куртка.
И вновь, укусив меня, она не стала рвать плечо — я почувствовал, как зубы Твари входят в мышцу всё глубже, как лопаются мелкие сосуды, как рвутся плечевые связки… А потом она отскочила.
И улыбнулась.
Она играет со мной, — понимание было холодным, как шлепок ледяной грязи. — Как кошка с мышью, как садист со своей жертвой… Она хочет измотать меня, высосать все силы. Дождаться, когда я по-настоящему испугаюсь. И только тогда нанесёт последний удар.
Как ни странно, но эта мысль вселила в меня уверенность, даже ободрила. Я больше не думал о Твари, как о произведении своих чресел. Или о ребёнке, что вышел из прекрасного лона Уны…
Это был полноценный враг.
Улыбнувшись, я наклонился и поднял из-под ноги камень.
Дальше неинтересно.
Просто драка: нечестная, злая, лишенная как красоты, так и благородства. За первым камнем последовал второй — побольше. Затем — третий. Им я размозжил Твари сначала обе ноги — она пыталась добраться до меня на руках, — а затем и голову.
После этого я упал на песок, и последних сил хватило лишь на то, чтобы отодвинуться от мёртвой Твари подальше.
А потом я разрыдался. Наверное, я отпустил себя, лишь потому что вокруг никого не было. Я был совершенно один, и мог себе позволить оплакать Уну, нашего неродившегося ребёнка, и свою судьбу, которая в последнее время хромала уже на обе ноги.