— Да обычный такой, — на автомате ответил он. — Металлический. Возьми гаечный ключ и постучи — не ошибёшься.
Я медленно кивнула, наблюдая, как в класс входит учительница литературы. Молоденькая, не старше Антигоны, вся такая в мечтах и кудряшках. Тьфу.
Класс встал, пришлось продолжить беседу стоя.
— А не ты ли, мон шер, говорил давеча, что слышал похожий стук, только днём?
Генька покраснел.
Я этот приём у Алекса подметила: говорить вот так, снисходительно, как бы небрежно, и обязательно вставлять иностранные слова…
— Так то днём, — Генька быстро пришел в себя. Привык к моим вытребенькам. — А то ночью. Чуешь разницу?
Истеричка милостиво кивнула и отвернулась, чтобы написать на доске тему урока.
Ну, это я называю её Истеричкой. Людмила Вельяминовна. Язык сломаешь, за глаза её все просто Милкой кличут.
А я — Истеричкой. Она мышей боится: Терентия разок увидела, да как давай визжать, чуть стёкла не повылетали. То-то смеху было.
Зачем тебе учиться в обычной школе? — спрашивала Ави пять лет назад, когда нашу старую школу «для одарённых» расформировали. — Разве ты не хочешь закончить элитный лицей, поступить в МГУ?..
— Не хочу, — сказала я. — Надо быть ближе к народу, дорогая мамочка, и вообще: в обычной школе энергофон ниже, у меня уши не так чешутся.
Идею неожиданно поддержал Алекс.
«Там её никто не будет искать» — сказал он. И Ави согласилась без звука: больше всего на свете она боится, что меня опять украдут.
Зря. Не знаю, как объяснить, но теперь меня очень сложно украсть. Практически — невозможно. Я ведь всё наперёд вижу: кто что задумал, и так далее. Так что, замучаются красть. Такие дела.
— Кукушкина!..
Генька пнул меня по щиколотке, под партой.
— Да? — оказалось, урок идёт на всю катушку, Истеричка терзает народ по прошлой теме, а я так задумалась, что прозевала.
— Я спросила, Кукушкина, что ты знаешь о поэтах Серебряного века?
— Это смотря о каких, — заметила я осторожно.
Класс грохнул. Хотя ничего смешного я в виду не имела: о Владимире, например, я знаю, что у него новая девушка — Чумарь проболтался. Но почему-то мне кажется, что Истеричке этого сообщать не надо. Не оценит.
— Об Александре Блоке, — предложила Истеричка. — Когда он умер? Что написал?
— Ну, о том, что он умер, ничего сказать не могу… — это была правда. Сама я его не видела, но Сашхен недавно хвастался, что тот приходил в РИП и изволил напиться до розовых слоников, в компании с ним и Алексом.
— Хотя бы стихотворение какое-нибудь знаешь? — голос истерички звучал снисходительно и терпеливо.
Она искренне полагала, что унижать учеников — это очень педагогично.
— Девушка пела в церковном хоре, — уверенно сообщила я.
Класс, предвидя нечто интересное, замолчал.
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою…
Истеричка остолбенела. Я её понимаю: привыкла, что дальше улицы, фонаря и аптеки познания одноклассников не идут.
А я всё говорила:
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам — плакал ребёнок.
О том, что никто не придёт назад.
Когда стихотворение закончилось, Истеричка сглотнула ком. Глаза у неё были на мокром месте, губы слегка дрожали.
Проняло, — с удовлетворением подумала я. Будет знать, как не в своё дело лезть.
— Этого стихотворения нет в школьной программе, — наконец пролепетала Истеричка. — Оно для тебя слишком взрослое.
И вот тут у меня планка и упала…
— А кто-то дал вам право судить, кто достаточно взрослый, а кто нет?
— Да что ты в этом понимаешь, соплячка! — лицо её пошло красными пятнами. — Да чтобы читать такие стихи, нужно прожить целую жизнь, нужно потерять что-то, испытать разочарование…
— Людмила Вельяминовна, — сказала я с расстановкой. — Вот прямо сейчас я испытываю ОЧЕНЬ ГЛУБОКОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ. От вашего инфантилизма и неспособности понять, где вы ошиблись.
Истеричка задохнулась. Прижала руку к кружавчикам на груди, а потом как завизжит:
— Кукушкина! Немедленно к директору!
В общем, от уроков меня освободили…
Истеричка пожаловалась директору, что я её не уважаю, что пренебрегаю школьной программой, которую лично она, Истеричка, составляла, и самое главное: я, как ребёнок, не имею никакого права обвинять её в незнании детской психологии…