Это было плохо продуманное намерение. Марк явно недооценил сложность его выполнения на второй день Рождества посреди дорсетских пустошей и потому долго бесцельно колесил в поисках работающего паба. В конце концов, осознав бесперспективность усилий, он припарковал машину на шоссе, шедшем вдоль залива Рингстед, и стал молча созерцать в быстро сгущавшихся сумерках разбивавшиеся о берег волны.
К вечеру ветер переменился на юго-западный, сделался значительно теплее, и теперь над проливом неслись белые кучевые облака. Темнота и безлюдье вокруг, затягиваемое ночным сумраком небо, бурное море, величественные скалы и первобытная красота стихий вернули ему понимание истинной перспективы событий. Примерно через полчаса, когда пена на волнах была уже почти не видна, превратившись в смутное свечение в свете восходящей луны, а зубы Марка начали стучать от холода, он завел машину и направился назад в Шенстед.
Как только первоначальный туман понемногу рассеялся, определенные истины стали проясняться и для Марка. Нэнси была права, сказав, что образ мыслей Джеймса переменился в промежуток времени между написанием первого и второго писем к ней. До того стремление отыскать внучку было очень сильным. Джеймс был даже готов пойти на выплату судебных издержек. К концу ноября все изменилось. Это проявилось хотя бы в его словах в письме к ней: «…ни при каких обстоятельствах вы не будете фигурировать ни в каких юридических документах, касающихся нашей семьи».
Но что все-таки случилось? Телефонные звонки? Зверское убийство лис? Смерть Генри? Может быть, все перечисленные события каким-то загадочным образом связаны между собой? А в какой последовательности они происходили? И почему Джеймс ни об одном из них не упомянул в разговоре с ним? Зачем писать басню в письме Нэнси и отказываться обсуждать что бы то ни было с собственным поверенным?
Но как бы ни настаивал Джеймс на том, что человеком, которого слышала Прю Уэлдон, был его сын — «…у нас очень похожие голоса… он был страшно зол на мать за то, что она изменила завещание… Алиса же винила его во всех проблемах Элизабет…» — Марк понимал, что это не мог быть Лео. В те самые часы, когда Алиса умирала в Дорсете, Лео в Лондоне кружил голову бывшей невесте Марка. И как бы ни презирал теперь Марк свою прежнюю возлюбленную, он нисколько не сомневался в том, что она говорила правду. В то время Бекки не испытывала еще ни малейших сожалений по поводу того, что ее выставляют в качестве главного алиби Лео. Она полагала, будто все происходящее с ней служит свидетельством того, что у них с Лео настоящая страстная любовь, нечто такое, чего она никогда не испытывала в отношениях с Марком. К сегодняшнему дню, после того как Лео без лишних церемоний бросил ее, Марку пришлось выслушать множество истерических воплей с мольбой о возобновлении отношений.
Девять месяцев назад это, возможно, и имело бы какой-то смысл. Лео, харизматический Лео, так легко отомстил адвокату, осмелившемуся узурпировать его друга и — хуже того — отказавшемуся нарушить профессиональную обязанность хранить тайну клиентов. Подобный замысел было совсем несложно реализовать. Время, которое Марк посвящал работе, и его откровенное нежелание тратить энергию на бессмысленные вечеринки давали Лео хороший козырь, и было бы глупо им не воспользоваться. Но мысль о том, что, разбивая планы Марка относительно брака с Бекки, Лео преследовал какую-то иную цель, кроме злобного и циничного стремления унизить адвоката своего отца, никогда не приходила Марку в голову. Хотя Алиса много раз намекала ему, как опасен ее сын.
— Будьте осторожны с Лео, — предупреждала она Марка, когда тот в разговорах с ней упоминал об их совместных обедах. — Он может быть безумно обворожительным, когда хочет, и крайне неприятным, когда не получает того, к чему стремится.
«Неприятно» едва ли подходящее слово для характеристики того, что сделал Лео. «Садистски», «извращенно», «подло», «гнусно» — вот слова, которые гораздо больше подходят для описания того, каким образом он сломал жизнь Марку и Бекки. После случившегося Марк в течение нескольких месяцев не мог прийти в себя. Так много доверия к любимому человеку, такие большие надежды, два года совместной жизни, бракосочетание, назначенное на лето, и затем невыносимый позор унизительных объяснений. Конечно, давая их, он никогда не говорил правду: «Ее обманул и увел от меня опустившийся игрок, по возрасту годящийся ей в отцы…», а только ложь: «У нас ничего не вышло… нам нужно отдохнуть друг от друга… мы поняли, что не готовы к семейной жизни».