— Или «Легенду о Тарзане», — добавил Баркер.
— Конечно. Почему бы и нет? Он ведь великолепный имитатор.
— И все это фильмы о детях-сиротах, которых спасают их дедушки, Белла, — заметил Баркер.
— Ну и что?
Он бросил взгляд мимо светлой головы Вулфи в направлении Особняка.
— Просто меня заинтересовали некоторые совпадения.
Когда Марк начал объяснять ему происхождение алиби Лео, Джеймс решительно покачал головой.
— Не надо подробностей, — мягко пробормотал он. — Я все понимаю. Меня всегда удивляло, почему вы приняли точку зрения полиции, когда я обвинил Лео. Теперь все ясно. Да, вам было нелегко. — Он помолчал. — Его алиби все так же неопровержимо?
Марк вспомнил колебания Бекки.
— Я всегда считал, что в ту ночь миссис Уэлдон слышала именно Лео, — сказал Джеймс извиняющимся тоном. — Многие, беседуя по телефону, путали наши голоса.
Молодой человек на мгновение задумался.
— Бекки говорила, что в последний раз, когда она видела Элизабет, у той с головой явно было не в порядке, и рассказала историю о том, как Лео пришлось забирать Элизабет из полицейского участка, так как она забыла, где живет.
Джеймс воспринял смену темы беседы как нечто само собой разумеющееся.
— Я всегда это предвидел. С отцом Алисы произошло то же самое — к семидесяти годам допился до полного умопомешательства.
— Полагаю, она была в очень тяжелом состоянии, если не могла вспомнить своего адреса. Ей ведь идет только пятый десяток. — Он снова просмотрел файл Элизабет в поисках каких-либо других подробностей. — Насколько могу понять, я не имел от Элизабет никаких известий с июня, когда она подтвердила получение пятидесяти тысяч из денег Алисы… А в июле ее в последний раз видела Бекки, и она описывает ее как находившуюся в полупаралитическом состоянии. Сколько раз вы ей звонили?
— Десять… или двенадцать… Я перестал звонить, как только понял, что она не собирается отвечать.
— И когда это случилось?
— Вскоре после того, как начался пресловутый телефонный шантаж. Мне показалось бессмысленным продолжать общение с Элизабет после того, как я понял, что она каким-то образом причастна к звонкам.
— Значит, где-то в середине ноября?
— Да, примерно так.
— Но ведь она не отвечала на звонки с марта?
— Видимо, да.
— Вы могли оставить сообщение? Ее автоответчик не был блокирован из-за переизбытка сообщений?
Джеймс отрицательно покачал головой.
— Ну что ж, по крайней мере можно предположить, что кто-то их стирал. Как насчет Лео? Когда вы в последний раз с ним разговаривали?
Наступила короткая пауза.
— На прошлой неделе.
Марк удивленно взглянул на полковника:
— Ну и что?
Старик глухо рассмеялся.
— Я говорил… Он слушал… Потом он повесил трубку. Разговор был односторонним.
— И что вы ему сказали?
— Ничего особенного. Я вышел из себя, когда он вдруг расхохотался.
— Вы обвинили его в том, что он скрывается за голосом Дарта Вейдера?
— Да, в том числе.
— И он что-нибудь ответил?
— Нет, просто рассмеялся.
— А сколько раз вы разговаривали с ним до того?
— Вы хотите сказать, с момента смерти Алисы? Только один раз… в ночь ее похорон. — Голос полковника звучал немного прерывисто, словно он с трудом держал эмоции под контролем. — Он… позвонил мне около одиннадцати часов и обозвал меня подонком из-за того, что я упомянул о нем во время допроса в полиции. Сказал, что я заслужил все свои испытания и даже больше… И добавил, что очень надеется, что найдется кто-то, кому удастся доказать, что именно я убил Алису. Все это было крайне неприятно.
Марк с любопытством взглянул на полковника.
— А он что-нибудь говорил об Алисе?
— Нет. Ему важно было только излить на меня свою ненависть. В целом наш разговор представлял собой обычное ворошение старого, в котором он искал примеры моей подлости и своего… благородства.
Мысли Марка возвратились к тем двум дням, когда шел допрос Джеймса.
— А каким образом ему стало известно, что его имя упомянули именно вы?
— Думаю, ему сказали об этом в полиции.
— Сомневаюсь. Меня данный вопрос особенно заботил. Я специально упомянул о нем тогда в вашем присутствии, и нам дали заверения, что ни Лео, ни Элизабет не узнают, от кого исходило предположение о его причастности. Сержант Монро заметил, что в случае подозрений, возникающих по поводу причин, как правило, допрашиваются все родственники. Поэтому вопрос, почему был вызван Лео, вообще не должен был возникнуть.