Элеонора злобно сжала губы.
— Вы безумны, дорогая, — гордо заявила она. — Вы явно не имеете ни малейшего представления о том, что такое Шенстед.
— Посмотрим, посмотрим, дорогуша, — пробормотала в ответ толстая бабенка.
По правде говоря, Элеонора была совсем не уверена в собственных словах. Ее очень беспокоила точность информации, которой владели эти люди. Откуда им, к примеру, известно, что в восемь тридцать мимо них проехал именно Джулиан? Может быть, кто-то в точности описал им его машину?
— Ну что ж, вы правы по крайней мере в одном, — сказала она, натягивая перчатки и сжимая руки, — в самое ближайшее время вам придется иметь дело с целой стаей адвокатов. Поверенные мистера Уэлдона и полковника Локайер-Фокса уже проинформированы, и теперь, когда я убедилась в том, люди какого сорта посягнули на нашу землю, я немедленно свяжусь с нашим семейным адвокатом.
Замотанный шарфом мужчина вновь постучал по доске с надписью.
— Только, пожалуйста, не забудьте упомянуть, что речь идет о проблеме землевладения и присвоения ничейной земли, миссис Бартлетт, — проговорил он. — Вы избавите себя от массы бессмысленных денежных трат, если объясните адвокату, что, когда мистер Уэлдон попытался огородить Рощу, он не нашел на нее никаких документов.
— Я сама знаю, как мне разговаривать с моим адвокатом, — резко сказала она в ответ.
— В таком случае, может быть, вам лучше подождать, пока ваш муж не вернется домой, — предложил ее собеседник. — Вряд ли он обрадуется перспективе оплачивать судебные издержки в тяжбе за кусок земли, на который он не имеет ни малейшего права. Он вам скажет, что гораздо большие права на него имеют господа Уэлдон и Локайер-Фокс.
Элеонора понимала, что он прав, но от одного только намека, что ей хоть в чем-то нужно согласие мужа, давление у нее подскочило до смертельно опасной отметки.
— Боюсь, в данном вопросе вы очень плохо информированы, — едко произнесла она. — Вам со временем придется убедиться в том, что мой муж не остается в стороне ни от каких проблем, касающихся нашего поселка. Он не из тех, кто прячется в свою нору только потому, что сложная проблема, с которой столкнулись его соседи, лично его не касается.
— Вы так в нем уверены?
— Абсолютно. Права человека для него священны… а для вас, как я вижу, совсем напротив. Своим вызывающим поведением вы стремитесь их попрать.
Наступила короткая пауза, которую Элеонора истолковала как знак своей победы. С натянутой улыбкой триумфатора она повернулась и несколько неуклюже направилась к дороге.
— Может, вам стоило бы спросить муженька о его подружке, — крикнула ей вслед толстуха, — которая приходит к нему в ваше отсутствие… блондинка… голубоглазая… и ей еще нет тридцати! Что-то уж совсем не похож он на такого принципиального, каким вы его здесь расписали, если только в его принципы не входит в нужный момент найти замену своей старой «тачке», которой необходимы постоянные подтяжки и липосакции, на новую и свежую.
Вулфи видел, как ушла та женщина. Он видел, как она побледнела, когда Лис прошептал что-то на ухо Белле и Белла закричала женщине вслед. Вулфи подумал, случаем, не социальный ли она работник? На «благотворцев», как их называла его мать, она очень мало похожа, заключил Вулфи, в противном случае не стала бы так хмуриться, когда Лис положил руку на канат, чтобы не пустить ее. Вулфи обрадовался, что она не вошла, потому что ему она совсем не понравилась. Женщина была худая, остроносая, и глаза у нее были совсем не улыбчивые.
Мать учила его не доверять людям с неулыбчивыми глазами. Значит, они не умеют смеяться, говорила она, а у людей, не умеющих смеяться, нет души. «А что такое душа?» — спросил он. «Душа, — отвечала она, — это все добрые дела, которые совершил человек. Она становится видна на лице, когда они улыбаются или смеются, потому что смех — музыка души. Если душа никогда не слышит музыки, она погибает, вот почему у злых людей неулыбчивые глаза».
Вулфи был уверен: все, что говорила ему мать — чистая правда, даже несмотря на то, что его понимание души сводилось к рассматриванию мелких морщинок у глаз. У матери Вулфи были очень улыбчивые глаза и множество морщинок вокруг них. У Лиса глаза совершенно не улыбчивые. У того человека на лужайке вокруг глаз появлялись густые пучки морщинок всякий раз, когда он улыбался. Но вот воспоминание о старике у окна внесло путаницу в рассуждения Вулфи. В его простенькой детской философии старость должна была даровать человеку душу, но разве может быть душа у убийцы? Разве убийство не самая страшная вещь на свете?