— Совершенно верно. Мы не знаем… не знали и знать не хотим. Господи, мама! Как ты могла так поступить? Мы все думали, что ты свой яд растрачиваешь, изводя придирками отца, а ты, оказывается, нашла еще один объект для злобы и никому ничего не сказала. Да никто не верит в твою версию случившегося в особняке «Шенстед»! Ты всегда только тем и занимаешься, что переписываешь историю, чтобы себя представить в лучшем свете.
— Не смей разговаривать со мной в подобном тоне! — воскликнула Прю. — Ты только и делаешь, что критикуешь меня с тех самых пор, как женился на этой девице.
Джек злобно рассмеялся.
— Ну вот, что я и говорил… мама. Ты помнишь только то, что хочешь помнить, остальное проваливается в бездонную дыру твоей памяти. Если бы у тебя осталось хоть немного здравого смысла, ты бы во всех подробностях восстановила разговор, который, по твоим словам, ты слышала, и постаралась бы припомнить детали, которые намеренно из него выбросила… Не кажется ли тебе странным, что единственный человек, который верит твоим россказням, — эта идиотка Бартлетт?
Прю услышала рядом с сыном еще чей-то голос.
— Я должен идти. Родители Линди уезжают. — Возникла короткая пауза, затем Джек вновь заговорил решительным и резким тоном: — Как бы то ни было, в данной ситуации ты действовала одна, поэтому не забудь сообщить полиции и адвокатам, что остальным членам семьи о твоих звонках ничего не известно. Мы слишком много и тяжело работаем, чтобы спустить все на оплату последствий твоей идиотской болтовни. Отец защитил здешнюю часть нашего общего бизнеса, переписав его на меня с Линдой. А завтра он собирается и твою часть защитить, так, чтобы мы не потеряли Шенстед при выплате судебных издержек в результате процесса по обвинению в клевете.
Не попрощавшись, Джек бросил трубку.
Первая реакция Прю была чисто физической. У нее с такой силой потекла слюна, что она не успевала сглатывать, поэтому, в отчаянии бросив трубку, подбежала к крану, налила воды в стакан и тут же начала обвинять всех подряд, кроме себя.
«У Элеоноры ничего толком не вышло… Дик оказался таким жалким трусом, что им не составило труда его запугать… Белинда настраивала Джека против меня… Если кто и знал, каков Джеймс на самом деле, так это Элизабет… Единственное, что я сделала, просто встала на сторону несчастной девушки… Ну и, само собой, Алисы…»
Тогда, в лесу, она услышала: «…ты всегда все перевираешь… помнишь только то, что хочешь помнить…»
Неужели Дик прав? Неужели Алиса говорила о Джеймсе, а не с ним? Теперь Прю, конечно, точно не помнила. Истина для нее состояла в том, что она сама придумала по дороге домой из Рощи, когда досочиняла то, что пролетело мимо ее ушей, и где-то в глубинах сознания сохранилось воспоминание о полицейском, который говорил ей что-то в том же духе.
— Невозможно запомнить услышанное с абсолютной точностью, миссис Уэлдон, — сказал он. — Вы должны быть полностью уверены, что все ваши слова — правда, так как, возможно, вам придется подтвердить их под присягой в зале суда. Итак, вы совершенно уверены в своих словах?
— Нет, — пришлось ответить ей. — Не уверена.
А спустя некоторое время Элеонора убедила ее в обратном.
Лис знал, что папка должна существовать — Джеймс с предельным педантизмом и тщательностью относился к своей корреспонденции, — но сколько ни искал Лис в шкафах у стены, все поиски были напрасны. В конце концов он наткнулся на папку совершенно случайно. Она лежала в самом нижнем ящике стола. В правом верхнем углу папки стояла надпись «Разное». Лис не стал бы тратить на нее время, но его внимание привлек ее относительно непотрепанный вид, она явно отличалась от папок, в которых хранились документы по истории семейства Локайер-Фоксов, лежавшие на ней стопкой. Это указывало на то, что информацию в нее стали собирать совсем недавно. Больше из чистого любопытства, нежели из какого-то интуитивного предчувствия, Лис открыл папку и сразу же обнаружил переписку Джеймса с Нэнси Смит, лежавшую поверх донесений Марка Анкертона о его успехах в отыскании девушки. Лис взял с собой всю папку, справедливо полагая, что документы, находящиеся в ней, могут ему пригодиться. Ничто не способно покончить с полковником так быстро, как сознание того, что его тайна стала известна кому-то еще.
Нэнси слегка постучала в боковую обшивку автобуса, прежде чем подняться и войти в открытую дверцу.
— Привет! — сказала она весело. — Не возражаете, если мы войдем?
Вокруг стола напротив двери сидели девять человек. Они занимали всю длину банкетки из лилового винила в форме буквы «U». Трое сидели спиной к Нэнси, трое лицом к ней и трое перед окном, на котором отсутствовали картонные ставни. На противоположной стороне узкого прохода находились старенькая плита с газовым баллоном и небольшой кухонный гарнитур со встроенной раковиной. Между дверцей и банкеткой сохранились два автобусных сиденья — вероятно, чтобы пользоваться ими во время движения автобуса. Вся его внутренняя часть была поделена на отсеки ярко-розовыми и лиловыми занавесками. По психоделическому впечатлению, которое они производили, занавески эти напомнили Нэнси каюты крошечных яхт, которые ее родители брали напрокат и в которых она в детстве проводила свои каникулы на канале.