- Хороший глаз, хорошая рука... - задумчиво, как бы взвешивая, сказал командир, и, уже громко, обращаясь к метателю, выдергивавшему ножи: - Пойдешь в мою пару на правую чашку?
- А на вертолете педалировать научите? - повернулся новенький, то ли улыбаясь, то ли щерясь недоверчиво. - Я же со "скоростных"...
- Не умеешь - научим, не хочешь - заставим, - усмехнулся командир.
- И в Афган возьмете?
- А чего не взять? Не научишься летать, пойдешь авианаводчиком, - засмеялся командир. - Неужто воевать сильно хочешь?
- А зачем в кадровые идут? - удивленно спросил новенький. - Военный должен воевать, это его работа. К тому же, я - из донских казаков, у меня деды и прадеды воевали, батя успел, и я не хочу отставать...
Так Грозный стал праваком у Джамы. Он вырос в кубанской станице у Черного моря, но с детства мечтал стать не моряком, а летчиком. При этом был сыном станичного сварщика и кузнеца, помогал отцу тянуть зубья борон, гнуть скобы для срубов, научился ковать ножи из рессорных полос, пробовал выковать казацкую шашку, но так и не выковал, пронеся мечту через военное училище, и , прибыв к нам в часть и осмотревшись, решил построить маленькую кузню с горном и наковальней возле передвижных авиаремонтных мастерских, стоящих в конце полосы у самой тайги. Когда я сказал Грозному, что обработка металлов давлением - моя специальность, и нарисовал по памяти диаграмму железо-углерод, показав точки цементита, ледебурита и прочих мартенситов, он возбудился, и сказал, что ему как раз теории не хватало, и, если я ему помогу, то он выкует, наконец, шашку, которая сможет разрубать седока от плеча до седла. Я с деланным страхом поинтересовался, с кем он собрался так жестоко расправиться, он сказал, что за неимением живого врага придется рубить лозу, то есть кустарник вокруг стоянок. Видя серьезность его кузнечных намерений, и не зная, чем я могу ему помочь - диаграмма железо-углерод, просто застряла у меня в памяти с экзамена по металловедению, срисованная со шпаргалки, - я решил, что его нужно свести с настоящим специалистом.
Этого специалиста звали Ирек Бикташев. Мы с Иреком учились на одном потоке, осваивали обработку металлов давлением, попросту говоря, готовились стать инженерами по кузнечно-прессовому оборудованию. Ирек жил в общаге, родом был из татарской деревни, но рассказывал, что дед его был муллой, отец работал в районной газете и знал многих национальных писателей, поэтому он, Ирек, - не крестьянин, а сельский интеллигент в третьем поколении. Ирек был худ, высок, смугл, всегда острижен под машинку, ходил в институт не с "дипломатом", как все, а с холщовой сумкой, на которой была видна когда-то нанесенная через трафарет масляной краской, а теперь полустершаяся, арабская вязь. Ирек говорил, что сумка досталась ему от деда, и на ней написано суфийская мудрость, смысл которой в том, что суфием может стать человек, освободивший руки свои от благ мира, а сердце свое - от соблазнов этого мира.
За эту сумку Ирек сразу получил прозвище Дервиш. Он не стал возражать и даже уточнил, что его фамилия Бикташев восходит к бекташам - одному из самых значимых суфийских орденов, дервиши которых сопровождали войска янычар на битвы. Дервиш не пил, не курил, и, когда в комнате рабочего общежития, где мы жили во время заводской практике, за столом вечерами собиралась шумная компания с пятилитровой банкой пива и сушеной рыбой, Дервиш лежал на своей кровати и читал взятую в заводской библиотеке книгу по истории. Я не был большим любителем пива - мог с удовольствием утолить жажду в жаркий день, но сидеть и надуваться горькой жидкостью стакан за стаканом, да еще с рыбой (трудно найти запах отвратительнее того, что порождает их союз) - благодарю покорно! Тогда мы с Дервишем и подружились. Стали отрываться от коллектива, ходили вдвоем по книжным магазинам и в заводскую библиотеку, после дневной смены валялись на пляже водохранилища и вели философские споры. После ночной смены сидели в буфете жилого комплекса Автозаводского района и, запивая холодную вареную рыбу теплым кефиром, вели все те же споры. Ирек любил книги по истории и философии истории, особенно его интересовал Восток, походы Александра Македонского, Чингис-хана, Тамерлана.
- Но почему ты не пошел на истфак нашего университета? - удивлялся я. - Зачем тебе наши железки?
- Отец убедил меня, что история как наука не существует, - сказал Дервиш. - Есть только набор разной степени достоверности сведений, и тратить жизнь на изучение чужих вымыслов он мне запретил. Инженер в отличие от историка всегда может понять, верно ли он спроектировал механизм, воплотив его в железе. Убедил он меня простым примером. Есть возле нашей деревни гора Гульбазир. Так звали невесту Салавата Юлаева. Вроде как она его на этой горе ждала, высматривала, не скачет ли ее герой. На эту гору водят школьные экскурсии, потом ребята сочинения пишут. Но, по словам отца, в пятидесятых на той горе сломался бульдозер. Утянуть сразу не смогли, нечем было. Постепенно развинтили его на детали, растащили, остов долго еще стоял, ржавел. И прозвали в конце пятидесятых эту гору горой Бульдозер. Ну, с учетом нашего акцента - горой Бульдазир. А в семидесятые она стала горой Гульбазир. Вот тебе и история...