Костистый бросил звякнувший меч на камни и поднял руки.
– Я сдаюсь. Не убивайте меня, молю! – Его голос дрожал от страха.
Тулл испытывал глубокое отвращение к этому человеку. Ни о какой пощаде за то, что он натворил, не могло быть и речи.
– Ты хладнокровно убил Септимия, мразь, и ожидаешь для себя милосердия?
Под яростным взглядом Тулла мятежник вздрогнул.
– Прости, центурион. Септимий был хорошим человеком и не заслуживал такой смерти.
– Здесь ты ошибаешься. Септимий был первостатейным дерьмом.
Костистый удивленно заморгал.
– Но в то же время ты прав. Такой смерти он не заслужил. И многие не заслуживали того, чтобы умереть от рук хладнокровных убийц. Это дерьмовая смерть. – Тулл спокойно извлек меч из ножен и коснулся его острием кожи под подбородком Костистого.
– Я… – начал Костистый, но продолжить не смог. Острие меча Тулла прошло сквозь кожу, мышцы, вены и хрящи, легко разрезая все на своем пути. Клинок дрогнул, уперся в позвоночник и остановился.
Тулл смотрел в широко раскрытые, наполненные ужасом глаза Костистого и слышал странные сдавленные звуки, слетавшие с его губ. В отношении других убитых им мятежников он мог бы почувствовать сострадание, но оно не распространялось на этого человека. Тулл был доволен, что причинил ему страдания. Если б не он, то Септимий и многие другие, в том числе и принявшие участие в мятеже, были бы живы.
– Сдохни, мразь. – Тулл держал бунтовщика на клинке, пока тот не испустил дух, а затем ударом ноги швырнул труп на землю. – Что со вторым близнецом? – спросил он. – Его кто-нибудь видел?
– Он мертв. Я видел, как он упал, – ответил Фенестела.
Вся ярость Тулла ушла, как кровь из перерезанного горла Костистого. Тот лежал у ног Тулла – жалкая фигурка, напоминающая сломанную детскую игрушку. Чувствуя, как внутри шевельнулась жалость, центурион подумал, что этот человек не был игрушкой – он просто сошел с правильного пути и жизнью заплатил за свою ошибку.
– Когда-нибудь в бою он мог спасти мне жизнь, – прошептал Тулл. – А я убил его.
– Ты сделал, что должно, – возразил Фенестела.
Центурион быстро взглянул на него.
– Да, клянусь богами. Но на этом лучше остановиться.
«Если мы не остановимся сегодня, – подумал он, – то все превратимся в чудовищ».
Глава 13
Начинало смеркаться, когда Арминий шагал по одной из тысяч тропинок, ведущих через лес к поселку. С одного его плеча свисал колчан, на другом он нес лук; в руках Арминий сжимал охотничье копье с широким наконечником. Башмаки были измазаны грязью, а с пояса свисала пара кроликов – зверьки подпрыгивали при ходьбе, словно были еще живые. «Не слишком богатая добыча для целого дня, проведенного на холоде в осеннем лесу», – думал вождь, поплотнее натягивая капюшон плаща на мерзнущие уши. И кроликов он добыл не стрелами – они угодили в силки, расставленные несколькими днями ранее.
Зверье в лесу словно попряталось. Олени, кабаны и пернатая дичь почти не попадались на глаза. Следы были – встречались кучки свежего помета, сломанные и потревоженные ветки, подъеденная трава. Но в пределах выстрела из лука никто не появлялся. Дважды ему удавалось подобраться достаточно близко к кому-то большому – и каждый раз зверь уходил, как только он собирался выстрелить. На опушке Арминий видел силуэт изюбря на фоне неба, но животное учуяло запах или заслышало охотника, когда тот попытался подобраться ближе, и убежало. Бить пернатую дичь стрелами даже для бывалого лучника нелегко, а Арминий себя таковым не считал. Он безвозвратно отправил в листву семь стрел, после чего отказался от дальнейших попыток.
Неудачная охота вовсе не означала, что Донар или Тамфана, богиня дерев, сердятся на него. Он все же добыл двух кроликов, а охота является одним из труднейших искусств, которыми может овладеть человек. Юность – а именно это время более всего подходит для изучения основ охоты – Арминий провел в Риме. Отец отослал его в столицу империи в качестве заложника, и он старался узнать как можно больше о враге. Потом поступил на службу в римскую армию и постигал искусство войны. «Вот в этом я мастер, – подумал вождь с холодным удовлетворением, – и еще умею договариваться с людьми. Когда говорю, они слушают».