Фенестела заговорил первым:
– Есть новости от разведчиков?
– Никаких. Говорят, местность пуста, – ответил Тулл, хмурясь.
Неудивительно, что варвары укрылись в лесах, и Арминий со своими воинами избегает открытого столкновения, но, боги, какая ж досада. Разорение пустых поселков служило слабым утешением, тем более что оставшихся орлов варвары наверняка спрятали в пещере или где-нибудь еще, подальше от римлян. Нападения случались, в основном засады на разведчиков и отряды, отправлявшиеся за провиантом, но они заканчивались без серьезных последствий. Потеря горстки легионеров там и дюжины союзных варваров тут значили для армии Германика не больше, чем укус осы для медведя.
– Сколько дней мы ищем Арминия?
– Тридцать один. – Тулл посмотрел на поля, покрытые стерней, тянущиеся слева от колонны. Урожай собрали и по большей части спрятали от римлян. Лето шло на убыль. Как бы ни велика и неуязвима была армия, она не могла оставаться здесь, в сотнях миль от Рейна, слишком долго. Поставки продовольствия скоро начнут сокращаться, и только глупец станет дожидаться на вражеской территории их полного прекращения. – Тридцать один гребаный день.
– Мне уже хочется, чтобы Арминий напал, – сказал Фенестела.
– В армии все так думают. Время работает на них, не на нас. Хитрому ублюдку не нужно волноваться о провианте или наступлении осени.
Фенестела вскинул голову:
– Германик решил, когда мы вернемся в лагерь? – Тулл присутствовал на собрании старших командиров сегодня на рассвете, но об этом пока речь не вели.
– Нет. Он расстроен, как и все мы, и желает до возвращения домой одержать победу.
– Этого всем хотелось бы, – буркнул Фенестела.
– Точно, – с горячностью поддержал Тулл, словно по его желанию германцы могли возникнуть из воздуха. И от желания Фенестелы ничего не зависело. Казалось невероятным и даже безрассудным, но Тулл почти мечтал, чтобы Арминий устроил еще одну ловушку. Тогда, по крайней мере, у них появится возможность встретиться лицом к лицу.
Надежды оказались напрасными. День прошел без происшествий, как и тридцать предыдущих.
Ситуация изменилась на тридцать третий день. То ли Арминий собрал достаточно воинов, то ли римляне зашли слишком далеко, неизвестно, – но варвары принялись изводить легионы набегами. С рассвета до сумерек они совершали внезапные нападения на марширующую колонну – сначала на разведчиков, затем на авангард, потом на обоз и арьергард. Варвары стремительно нападали и быстро отходили, избегая преследования римлян.
Барритус – глубокий горловой напев германцев – заставлял легионеров нервничать, особенно если нападения не происходило. Временами из-за деревьев следовал залп копий. Римляне несли незначительные потери – несколько раненых и случайно убитых, – но угроза, нависшая над армией, явно нарастала. Никто понятия не имел, когда произойдет следующее нападение, и это держало всех, от Тулла до последнего рядового, в напряженном ожидании весь день.
Наступление ночи не приносило римлянам покоя. Казалось, варвары неистощимы на коварные выдумки. В первую ночь они непрерывно тянули свою боевую песнь; на следующую в течение нескольких часов забивали свиней недалеко от лагеря; на третью группки воинов, вымазав руки и лица сажей, проникли через стены в лагерь и перерезали глотки полудюжине часовых.
«Примечательно, насколько эффективны эти постоянно досаждающие уловки, – жаловался Тулл Фенестеле. – Солдаты устали, раздражены и вздрагивают от малейшего шума». Начались разговоры про бедняг, отошедших ночью помочиться, которых по возвращении закололи их же товарищи, и про перетрусивших солдат, которые куда-то пошли, да так и не вернулись.
– Всё как тогда, шесть проклятых лет назад, – ворчал Фенестела, сплевывая в огонь, который отвечал недовольным шипением. По обоюдному согласию в эту тему они не вдавались.
Тулл изо всех сил боролся с упадком боевого духа. Каждый день он разъезжал вдоль когорты, ободряя солдат и призывая их держаться и не обращать внимания на варваров, чье пение сравнивал с воем диких собак, причем последнее считал более благозвучным. Каждый вечер центурион обходил линии палаток, повторяя наставления, делясь своим вином и раздавая похвалы всякому, кто отличился в последних схватках.
Прошло еще несколько тревожных дней. Стояла удушливая жара. Армия Германика ползла на восток, как гигантская змея, со всех сторон осаждаемая стаями мелких кусачих грызунов. Войско обезумело от непрерывных и неослабевающих нападений врага, но неумолимо двигалось вперед.