— У меня, — сдался Бронкин.
— Как же так? Разве полиция не…
— Да не нашли они его. Пистолет я сбросил. Потом мне его приятель вернул.
— Стреляли?
— Не понадобилось. Рукояткой отделал.
— Кого?
— Да какая вам разница?
— Кого, я спрашиваю, Бронкин!
— Кого, кого… Ну… тетку там одну.
— Женщину?
— Ну.
— Женщину или девушку? Сколько лет ей было?
— Тетке-то? Лет сорок — пятьдесят.
— Так сорок или пятьдесят?
— Пятьдесят.
— А вы славный парень, Бронкин, — брезгливо заметил Карелла.
— Ну и славный, без вас знаю, — согласился Бронкин.
— Кто вас брал, какой участок?
— Девяносто второй, кажется.
— Кто из полисменов?
Карелла записал адрес.
— Еще что дома есть?
— Выручили бы вы меня, ребята? — внезапно попросил Бронкин.
— Каким образом? — удивился Карелла.
— У меня там… понимаете, вроде коллекции…
— Сколько?
— Шесть, — со вздохом признался Бронкин.
— Что?! — изумился Карелла.
— Ага.
— Перечислите.
— Два 45-го калибра. Потом люгер и еще маузер. И даже Токарев, понял!
— Что еще?
— А, ерунда, пукалка 22-го калибра.
— Все у вас в квартире?
— Все, как один!
— И туфли там же?
— Там же… А туфли-то при чем?
— Ни на один пистолет разрешения, конечно, нет?
— Нет. Совсем из ума вон, знаете ли…
— Могу представить. Хэнк, позвони в девяносто второй. Выясни, кто арестовывал Бронкина четыре года назад. Фостер, по-моему, сразу начинал у нас, а вот Риардон, возможно, пришел переводом.
— Вон оно что! — осенило Бронкина.
— Что это с вами? — поинтересовался Карелла.
— Вон чего вы мне шьете! Насчет тех двух полисменов?
— Насчет них.
— Тут вы промашку дали, — заверил их Бронкин. — Тут я ни при чем.
— Очень может быть. В понедельник в какое время вышли из кинотеатра?
— Одиннадцать тридцать. Двенадцать. Где-то около этого.
— В воскресенье у него все сходится, Хэнк? — спросил Карелла Буша.
— Ага.
— Тогда проверь насчет понедельника на всякий случай. Вы можете идти, Бронкин. Конвой в вестибюле.
— Эй, обожди-ка! Замолвили бы за меня словечко, ребята, чего вам стоит, а? Я же вам вон как помог!
Карелла звучно высморкался.
Тщательный осмотр обуви, обнаруженной в квартире Бронкина, позволил установить, что ни один из каблуков не имеет даже отдаленного сходства с находящимся в лаборатории отпечатком.
Баллистическая экспертиза установила, что обнаруженные на месте убийств пули не могли быть отстреляны ни из одного из пистолетов 45-го калибра, изъятых у Бронкина.
Из 92-го полицейского участка сообщили, что ни Майк Риардон, ни Дэвид Фостер никогда у них не работали.
И только одно-единственное оставалось пока в ходе расследования неопровержимо неизменным.
Жара.
Глава 15
В тот четверг вечером, в семь двадцать шесть, весь городок устремил взоры к небесам.
Весь город услышал звук и замер, пытаясь определить его происхождение. Звук оказался раскатами отдаленного грома.
Одновременно всему городу показалось, что с севера прилетел внезапный порыв ветра и овеял ласковой прохладой его обожженный до волдырей лик.
Громовые раскаты надвигались все ближе и ближе, и вот уже засверкали яркие вспышки, беспорядочные змеистые зигзаги, вспарывающие небо.
Жители города подняли лица к небесам и замерли в ожидании.
Дождь, казалось, никогда не начнется. Молнии неистовствовали в бешеной ярости, жаля высоченные громады зданий, затейливо извиваясь над горизонтом. Гром не уступал брызжущей злобе молний, сопровождая их гневным рыком.
И вдруг небеса раскололись, и на город хлынул живительный дождь. Капли, крупные, огромные капли, картечью хлестали по улицам, улочкам, по переулкам и закоулкам, и асфальт и бетон зашипели паром под первыми каплями дождя, и жители города расцвели улыбками и любовались дождем, любовались крупными его каплями — Боже, да какие они огромные, что за чудо! — и любовались, как огромные капли брызгами разбиваются о землю. Улыбки расцветали все шире, и люди в ликовании молотили друг друга по спинам, и казалось, что все станет опять хорошо и прекрасно.
Пока дождь не перестал.
Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Он низвергся с небес, словно поток, прорвавший плотину. Дождь шел ровно четыре минуты и тридцать шесть секунд. И оборвался, будто кто-то заткнул брешь в плотине.
Молнии еще полосовали небо, и гром еще откликался сердитым ворчанием, но дождь перестал.
Облегчение, которое принес дождь, долгожданная прохлада не продержалась и десяти минут. По окончании этого срока улицы вновь окунулись в парящий зной, а люди, обливаясь потом, цедили сквозь зубы проклятия.
Никто не любит розыгрышей.
Даже если подшутить решил сам Бог.
Тедди стояла у окна, любуясь несущимися на землю крупными каплями, и вдруг дождь перестал.
Она мысленно выругалась и вспомнила, что давно хотела научить Стива своему языку жестов, чтобы и он тоже знал, когда она ругается. Он обещал навестить ее сегодня вечером, и сейчас ее переполняло ожидание встречи, и она стала думать, что ей надеть к его приходу.
„Ничего" — лучший, наверное, ответ на этот вопрос. Ей понравилась собственная шутка. Надо запомнить. И рассказать ему, как только придет.
Улица вдруг заволоклась грустью. Дождь принес радость и веселье, но теперь дождь перестал, и улица стала мрачно-серой, мрачной, как смерть.
Смерть.
Две смерти, два человека, с которыми он работал и которых хорошо знал. Ну почему, почему он не стал дворником или счетоводом, почему именно полисменом, почему именно он стал полисменом?
Она повернулась к часам: сколько же сейчас времени и сколько же ей еще ждать, когда он придет, сколько же еще ждать, пока она наконец не заметит медленное движение дверной ручки из стороны в сторону и не бросится к двери, чтобы распахнуть ее перед ним. Плоский, бездушный лик часов не принес ей утешения. До той минуты оставались еще часы и часы. Если он, конечно, вообще придет. Если не случится ничего, что опять задержит его в участке, еще одно убийство, еще одна…
Нет, я не должна даже думать об этом.
Нечестно так думать.
Если я буду думать о грозящей ему беде… можно… накликать…
Нет! С ним ничего не случится! Стив смел и силен, Стив умелый и опытный полисмен, Стив сумеет постоять за себя. Но и Риардон был умелым и опытным полисменом, и Фостер тоже, а теперь они оба мертвы. Чего стоят умение и опыт полисмена, если ему стреляют в спину? Чего стоят умение и опыт полисмена против убийцы, затаившегося в засаде?
Нет, нельзя об этом, хватит, перестань.
Убийства кончились, все. Больше убийств не будет. Фостер был последним. Больше никого не убьют, с этим покончено. Все.
Стив, поспеши! Скорее, Стив!
Она села лицом к двери, не сводя глаз с дверной ручки, зная, что пройдут еще часы и часы, прежде чем дверная ручка оживет в условном движении из стороны в сторону, и это будет значить, что Стив стоит у ее порога.
Он поднялся с кровати.
В одних трусах пестрой расцветки пошел к комоду забавной утиной походкой. Он был высок ростом и прекрасно сложен. Некоторое время он изучал свой профиль в зеркале, потом посмотрел на часы, глубоко вздохнул и вновь улегся на кровать.
Время у него еще было.
Он лежал и рассматривал потолок, и вдруг ему страшно захотелось курить. Сбросил ноги с кровати, встал и опять направился к комоду, переваливаясь на ходу, как утка, что вовсе не красило такого атлета, как он. Закурил сигарету и снова лег. Попыхивал сигаретой и думал.
Он думал о полисмене, которого убьет сегодня вечером.
Собираясь домой, лейтенант Барнс зашел перекинуться словечком с капитаном Фриком, начальником 87-го полицейского участка.
— Как дела? — поинтересовался Фрик.