Добрый Миша описывал мне, как он явился к нему с моими рекомендательными письмами, как был довольно ласково привечаем и самим хозяином, и его прелестной воспитанницей. Сразу бросилось в глаза, что Мишель со всей своей юношеской категоричностью назвал Карла Антоновича «поиздержавшимся Чайльд Гарольдом». Скажу откровенно, меня сия характеристика изрядно насмешила.
Хотя его цитата из Байрона оказалась к месту:
И в мире был он одинок. Хоть многих
Поил он щедро за столом своим…
Он дал достаточный портрет моего друга, опирающегося на трость высокого пожилого человека с глубоким взором и благородной сединой в волосах. С его тонких губ не сходила саркастическая усмешка, и Мишель поначалу робел ужасно. Но когда Карл Антонович заговорил о Байроне, с которым был близко знаком, и который принял смерть на его руках, взор смягчился, речь стала живой, и фон Берг расположил к себе юношу. Мне почудилось, я сам присутствовал на той беседе:
Немудрено… Карл Антонович сам в письмах ко мне постоянно ссылается на этого вечного скитальца:
И мне по сердцу будет та страна,
И там я буду тлеть в земле холодной, — Моя душа! Ты в выборе вольна:
На родину направь полет свободный…
Их судьбы схожи. Сей бедствующий лорд также не мог найти пристанища на земле, как и мой несчастный товарищ. Но он хоть вернулся, вернулся во славе и чинах, однако без прежней веселости, печальный и одинокий.
Встреча и последующая дружба с поэтом оказали на него огромное влияние. Уж тридцать лет минуло со дня его кончины, а Карл Антонович говорит о Байроне, как будто тот миг назад вышел за дверь.
Его восхищают дипломатический ум лорда, командирский талант и боевые качества. Однажды, незадолго до смерти, они с Байроном попадали к туркам в плен. В результате переговоров их отпустили, а лорд к тому же добивался у греков освобождения двадцати восьми турецких пленных мужчин, женщин и детей. Более того, одну девчушку он хотел взять на воспитание, поскольку у нее убили всех братьев и лишь ее пощадили из особой милости или по малолетству — ей было тогда пять-шесть лет.
Может, этот случай послужил поводом самому Карлу Антоновичу оказать покровительство другой юной особе и тоже иной веры, кажется, католической. Я имею в виду даму сердца нашего Миши. Ее имя, Марианна, живо переиначили на наше русское — Нюра.
Однако, милая Мария Евграфовна, как бы ни звучало странно, но я не шибко разделяю восторги своего приятеля. Естественно, в годы пылкой юности мы восхищались опальным лордом, заучивали его поэмы наизусть и сами жаждали дальних стран, разбитой любви, одиночества и печали среди пальм и кокосов. Будто нам нельзя было найти того же уединения в соснах и березках? Куда там… В повседневных заботах нам не виделась никакая романтика, да и в родной природе — никакой экзотики. Байрон пришелся тогда как нельзя кстати.
Но теперь, минуя годы, когда не за горами седьмой десяток, стоит ли мечтать и скорбеть? Видимо, под влиянием писем Карла Антоновича я взялся перечитывать кумира своей молодости и уразумел одно — моя кровь не пылает, а мозг не затуманивается по прочтении. Я остаюсь холоден.
«Встревожен мертвых сон, — могу ли спать?»
Могу, любезная графиня… Я могу… Наш сибирский здоровый климат к тому приятственно располагает.
Сам когда-то будучи в гуще мятежа, нынче хочу жить в согласии с обществом. Хотя наше русское согласие никак не схоже со смирением. Наша покорность — затаенный бунт.
На ум приходит Лермонтов:
Нет; я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник — Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Однако убеждать Карла Антоновича в своих взглядах не собираюсь. Его право быть таким, каким он желает быть. Одно меня заботит, его здоровье. Мишель пишет, что он слаб, что сырой петербургский воздух оказывает на него дурное воздействие.
Не взыщи, более писать не успеваю. На масленицу собираюсь в город и пущусь во все тяжкие, если любовь к уединению не одолеет.
Поклевские тебе кланяются, а тебя прошу поклониться от меня Ивану Дмитриевичу и княгине Дарье Николаевне.
Прощай, моя родная. С неизменным чувством остаюсь вспоминать тебя.
Батюшков.
Раздался звонок телефона.
Что же это вы, Алексей Юрьевич, не звоните, не пишете, денег не просите?
— А зачем? Живу в благоденствии и довольствии, как в Швеции. Осталось только с жизнью счеты свести.