Волшебник повернулся к спящей ведьме. Какой крохотной и беззащитной она ему показалась… Девушка сжалась в комочек, ютясь на краешке топчана, Илан безмятежно дрых слева от неё возле стены, заботливо укрытый одеялом. Надо же, обо всех побеспокоилась, а сама лежит нагишом, ноги в подол кутает. Торой покачал головой, поднял с пола одеяло, под которым спал, и осторожно, чтобы не разбудить, укрыл им Люцию. Однако колдунка в последние часы, видимо, слишком часто просыпалась, проснулась и теперь. Открыла сонные зелёно-голубые глаза и изумлёно уставилась на Тороя.
В ярком свете белого огонька маг казался едва ли не бледнее снега, но он поднялся на ноги! Сумел одеться! И, похоже, неплохо себя чувствовал… Ведьма порывисто села, скинув одеяло.
— Ты жив? — её голос был таким усталым, таким изумлённым и отчаявшимся, что Торой растерялся.
— Жив.
Он лишь сейчас увидел, что губы девушки обветрены и ко всему ужасно потрескались. Колдунья смотрела на мага, не веря своим глазам, а потом высокие чёрные брови жалко дёрнулись, и Люция разревелась. Да, именно разревелась. Не разрыдалась, не расплакалась, а разревелась, по-детски изогнув губы, захлёбываясь в слезах. И повисла на Торое, душа его в объятиях:
— Я думала, ты не выживешь, у меня так мало трав, и я с перепугу забыла все заклинания, а ты был весь белый и даже дышал через раз. Я еле тебя дотащила до этой сторожки, а потом боялась, что усну и заставила огонёк меня будить. Но он такой трусливый, что будил по поводу и без, я почти не спала, я так устала…
Она уткнулась волшебнику в плечо и снова заревела навзрыд.
Торой осторожно обнял девушку, пересадил её к себе на колени, чувствуя, как содрогается от плача худенькое нескладное тело. Эта нервная дрожь была заметна даже сквозь толстое одеяло, в которое маг завернул свою спасительницу. Волшебник гладил ведьму по растрепавшимся волосам и укачивал. Через некоторое время слёзы иссякли, Люция перестала всхлипывать. Тогда-то маг и заметил, что руки девушки, судорожно вцепившиеся в его рубаху, сплошь покрыты какими-то порезами, царапинами, ранками и синяками.
— Что с твоими руками? — Торой осторожно взял изувеченную ладонь ведьмы и теперь пристально разглядывал.
Люция икнула и пояснила:
— Это я тебя положила на плащ, а потом, за углы тянула его по снегу, а ты постоянно сва-а-а-аливался-я-я-я… — и ведьма снова разрыдалась от пережитого страха и от жалости к себе.
Торой опять погладил её по волосам и прошептал:
— Ну, что же ты какая трусишка мне досталась? И плачешь всё время… — он обнимал подрагивающие плечи и тупо смотрел перед собой.
Она тащила его через лес? Не бросила в снегу? Изранила все руки, устала, а потом не спала только из-за того, что каждые полчаса его нужно было поить снадобьями, чтобы не помер?
— Люция, почему же ты руки не вылечила отварами? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечь девушку. Утешать Торой не умел, да и не знал он слов утешения, всегда был чёрствым, чего уж греха таить…
Ведьма вытерла заплаканное лицо уголком одеяла и ответила:
— Тогда бы не хватило трав, чтобы тебя лечить, руки сами заживут… Ты ведь больше не будешь умирать? — она шмыгнула носом и облизала больные губы.
— Не буду, — уверенно успокоил её волшебник и осторожно убирал с заплаканного лица прилипшие волосы. В словах его было столько твердости, что колдунья успокоилась.
А Торой всё никак не мог придти в себя от изумления. Сила побери! Как вообще смогла худенькая — того и гляди, чтобы ветром не унесло — девчонка тащить человека гораздо крупнее себя и не просто тащить, а дотащить?
— Не плачь. — Бестолково повторил он, взял израненные ладони и накрыл их своими.
Люция прижалась пылающим лбом к плечу мужчины и в последний раз всхлипнула, а когда маг отпустил её руки, ведьма с удивлением увидела, что на них не осталось ни единого следа от прежних саднящих и ноющих ран. Кожа стала нежная, белая, словно у знатной девицы, не избалованной тяжёлым трудом. Колдунка широко распахнувшимися глазами смотрела на Тороя. Она хотела было что-то сказать, но волшебник осторожно провёл указательным пальцем по обезображенным воспалённым губам, словно стирая с них боль.
Ведьма уютно устроилась на коленях чародея, сжалась в комочек и почувствовала, как Торой гладит её озябшие ноги. Она благодарно улыбнулась и прошептала:
— У тебя в сапоге был нож, я его не трогала, он лежит на лавке.
Торой кивнул и задумчиво поцеловал Люцию в макушку:
— Ты спи, а утром я тебе расскажу кое-что.
Она сонно кивнула и, выпростав одну руку из одеяла, обняла ею мага.
Торой сидел, боясь пошевельнуться, а потом осторожно положил ведьму на топчан. Худенькая рука соскользнула с его плеча, но волшебник успел подхватить её прежде, чем она упала на доски. Маг осторожно погладил тонкие едва ли не прозрачные пальчики и неожиданно понял, что никогда прежде не видел ничего прекраснее.
— Спи, — прошептал он.
Болотный огонёк скользнул из-под потолка и преданно повис у Люции над головой, словно верный страж.
Торой ещё некоторое время сидел рядом с ведьмой, прислушиваясь к свисту ветра в трубе. Об заиндевевшее оконное стекло дробно и весело билась снежная крупа. В маленькой сторожке было по-домашнему уютно. Сладкое посапывание Люции, да треск поленьев в очаге навевали неведомое и незнакомое мятежному волшебнику чувство умиротворения. Он зачаровано смотрел на огонь, совершенно забыв и про погоню, мчащуюся по следу, и про Рогона, и про Книгу… Хотелось только одного — глядеть на сполохи пламени, слушать ровное девчоночье дыхание и ни о чём не заботиться. Как хорошо!
Громкий и надрывный звук вернул волшебника в действительность. Торой даже вздрогнул от неожиданности — в эдакой безмятежности зимнего безмолвия и вдруг такое! Вот тебе и покой. Вот тебе и умиротворение. Размечтался. Тем временем душераздирающий звук за спиной повторился и окреп. По коже сразу же побежали мелкие мурашки, а всё оттого, что звук, нарушивший тишину, Торой ненавидел сызмальства. Всхлипывания ребёнка.
— Доброе утро, Илан. — Сказал маг и обернулся. Он не умел утешать детей. — Хочешь поесть?
Про себя волшебник уже решил, коль скоро мальчишка ударится в рёв, он потащит его прочь из сторожки, чтобы у сердобольной Люции появилась хоть призрачная надежда выспаться.
Однако Илан, вопреки ожиданиям, реветь в голос не стал. И то, правда — большой уже. Однако крупные, словно бобы, слёзы безудержно катились по его щекам и губы кривились в мучительной попытке удержаться от свойственного только глупым девчонкам хныканья. Мальчишка крепился изо всех сил. Но он был всего лишь ребёнком, очнувшимся в незнакомом месте, рядом с незнакомыми людьми, да ещё и смутно помнящим страшное нападение на собственный дом.
Торой взял трясущегося паренька на руки и, набросив на плечи плащ, вышел в морозные сумерки. Разговор предстоял долгий.
Ах, как же вкусно пахло! Наверняка бабка опять тушила зайчатину… Уж, пожалуй, никто во всей округе не умел приготовить из тощего лесного зайца умопомрачительное яство так, как это получалось у старой колдуньи. При этом аромат в кособокой ведьминой избушке стоял такой, что впору хоть королевского повара зазывать, дабы изумился, восхитился и разрыдался от зависти, а ещё пуще — слопал за обе щёки, а потом вовсе сложил полномочия, разочаровавшись в собственном мастерстве. Ах, какой запах! На этакий запах можно идти, захлёбываясь слюной, представляя себе сочные розовые кусочки мяса, плавающие в густой подливке, а к ним нежнейшие сырные лепёшки, щедро политые топлёным маслом и посыпанные рубленой зеленью.
Юная ведьма против воли сглотнула голодную слюну и причмокнула во сне. Однако всё же странно, что бабка, вопреки своему обыкновению, не тыкает ученицу в бок костлявым пальцем и не зовёт к столу, сварливо укоряя за бездельность и прожорливость. И всё же мысль эта увязла в сладкой дрёме, а Люция, не просыпаясь, жадно потянула носом аромат любимой стряпни. Ещё чего — просыпаться! Проснёшься и окажешься в маленькой сторожке, где не то что тушёного зайца, а и кусочка вяленого мяса в запасах не осталось. Нет, лучше уж спать и вдыхать несуществующий дивный аромат. Как же хочется есть!