— Оплеухой? Да разве поднимется рука? На увечного? И потом, женщины все равно чувствуют, что это не совсем так. Циник, да с изюминкой! Потому что мой цинизм — это прежде всего правда. Вечносладкие будни — это миф, одним вареньем сыт не будешь, и я всегда сообщаю об этом прямо. Заметь, при этом я никогда не презираю и не насмешничаю. Напротив, я люблю и с удовольствием помогаю. Если бы все обстояло иначе, все мои женщины давным-давно бы меня бросили.
— Правильно бы сделали!
— Может быть, однако не делают! Спрашивается, почему? Да потому что стоит овчинка выделки!
— Тут не овчинка, а уж скорее волчинка!… — Ольга громко фыркнула.
— Ну и что? Любовь не валяется где попало. Ее ищут все, но находят немногие. Я, наверное, не идеал и действительно в некотором роде циник, но моя любовь, Олечка, самая чистокровная! Эти вещи я не умею подделывать. И если я называю красивое красивым, то это значит, что я западаю от восхищения, а не жонглирую словесами. И второе! Я бьюсь с жутчайшим человеческим качеством — с эгоизмом собственника. Человек не должен и не может принадлежать кому-либо. Я свободен настолько, насколько сам это понимаю. Все мои узы — моя собственная совесть и не более того.
— А если какая-нибудь из твоих дамочек вильнет на сторону? Что по этому поводу говорит твоя совесть?
— Иногда мне жаль, иногда я горюю, но за руку я никого не хватаю и скандалов не устраиваю. Возможно, задним умом я даже рад за них. Правда, правда!… А как же иначе? Я любил их, я восторгался ими, и вот вдруг они находят счастье на стороне. Чего ради я должен впадать в ярость? Разве ревность — не плебейская черточка? Еще какая плебейская! Ревнует жлоб, желающий счастья себе и только себе. Ревнует тупица с генами собственника. В партнере по ложу он даже не задает себе труда разглядеть личность. Он привыкает к ней, как к удобной вещи, и за привычки свои готов грызть и убивать. Вот уж где форменный цинизм! Но при чем здесь я, дорогие мои?
— Ишь, как раскукарекался, петушок!
— Значит, есть на то причина. Ты слушай, Оленька, на ус мотай. Я ведь дело говорю! Чаще всего оскорбляет даже не предполагаемая измена, а сам факт обмана, как таковой. Сегодня он заявляет, что твой навеки, а завтра катит в нумера и лапает очередную подружку.
— По-моему, это как раз про тебя.
— Ничуть! Мне не приходится обманывать, Оленька! С первого дня и первых минут я все расставляю по своим местам. Конечно, не все так просто, отчасти и я вынужден балансировать. Но с вашим братом это просто необходимо. Иначе не избежишь мятежей. В сущности весь мир балансирует. На грани войны и мира. Положи на палец линейку и уравновесь. Справа — плюс, слева — минус. Пока они в равновесии, мир живет. Но если перетянет та или иная сторона, линейка упадет на пол. Вывод?… А вывод, Оленька, прост: мир тем и живет, что балансирует. Мы все тут на этой линейке: одни вспыльчивые и мрачные, другие фиолетово-голубые… Я с религиями не знаюсь, но кое-что листал на досуге. И вот ведь какая штука! Показалось мне, что толкуют они о том же самом. Где грех, там и покаяние, а где покаяние, там и воскресение.
— Не больно?
Входя с тазиком, Леонид увидел, что Ольга заканчивает перевязку. Максимов морщился и улыбался одновременно. Глаза его поедали Ольгу. По всей видимости, одним этим он сейчас и держался.
— Все уже сделала? — Леонид недоуменно поглядел на таз в собственных руках. — Зачем же тогда вода?
— А мыться, ты считаешь, необязательно? Посмотри, какой он чумазый!
— Верно, Оленька. Я должен быть красивым. Логинов этого не понимает, а я — другое дело… Быть во всеоружии — мое правило…
Леонид водрузил таз на журнальный столик, обессиленно рухнул в кресло. Наблюдая, как Ольга ваткой протирает покрытые сажистым налетом лоб и щеки Максимова, сам того не заметив, прикрыл глаза. А Сергей между тем пьяно и контуженно продолжал бубнить:
— …Видишь ли, Оленька, мне не на что жаловаться. Я жил в одно время и в одной стране с Высоцким. Я никогда его не видел воочию, не пожимал руку и все такое. Однако это не помешало нашим пространственно-временным континуумам пересечься. Впрочем, женщины этого обычно не понимают… Петра только жаль. Выть, наверное, будет. Хоть и отучил я его, но ведь будет, мерзавец. Сегодня, правда, должна была прийти одна… Накормит, приглядит. То есть, может быть, и обойдется. Все-таки не один, а с нею…
Леонид этого не заметил, но Ольга потом утверждала, что заснули они одновременно. Один на диване, другой в кресле.
Обхватив голову руками, Александр занимался самым бесполезным занятием на свете — ворошил память, перелистывая наподобие блокнота, заново вчитываясь в страницы, силясь разгадать полустертый временем почерк.