Этажом ниже возле раскрытой форточки курила Ольга. Дым сигареты разъедал глаза и он же, вероятно, был причиной происходящего. Спрятав левую кисть под мышку, правой Ольга нервно и неумело размазывала скатывающиеся по щекам слезы. Они бежали одна за другой абсолютно непроизвольно — в полном молчании, без рыданий. Изредка она себе такое позволяла, хотя свидетели никогда не допускались. Глядя в заоконную тьму, Ольга думала о жизни. То есть, это ей так казалось, что думала. Человек редко и трудно ловит себя на зыбком процессе раздумий. Мысль не вьется из мохнатого облака пряжи чудесной нитью. Рождение ее — куда более путано и необъяснимо. Фиксация на бумаге или экране — лишь тень и отголосок пронесшегося в голове. Человек может терзаться, подстегивая внутренний галоп, но вести мысль за руку, многоопытным гидом ориентируясь в путанице лабиринтов, он не в состоянии. Печальная правда в том и заключается, что вещее, если оно и впрямь вещее, всегда приходит извне и оно же по собственному великодушию позволяет мозгу тешиться иллюзией авторства. Монополия, патенты, свидетельства — все то, что раздается с небес щедро и неделимо, на земле немедленно сортируется и сгребается в кучки. Его и твое, мое и ваше… Так родители, накупившие детям конфет, вероятно, испытывают досаду, следя за бранчливой дележкой. Оттого, может, и ближе других к пониманию «вещего» художники, создающие единое для всех. Их полотна разглядывают тысячи глаз, а книги листают тысячи пальцев. Хотя и здесь на специальных латунных табличках, на красочных обложках не забывают указывать имена, фамилии и псевдонимы. Никогда не забывают…
Ольга швырнула окурок в форточку, из кухни прошла в комнату. Леонид спал в кресле, неудобно свесив голову на плечо. Максимов разметался в жару на диване. Нога, перебинтованная выше колена, угадывалась в полумраке белым пятном. Он что-то бормотал сквозь сон. Кажется, кого-то ругал. Может быть, за полученную неведомо где пулю. Удивительно, но сам факт огнестрельного ранения Ольгу почти не встревожил. Что поделаешь, время нынче такое. Как сказал бы Саид: «стреляют»… На улицах и впрямь стреляли, вытворяя порой такое, чего еще лет десять назад нельзя было увидеть в самых жутких фильмах. И мрачноватую картину «Грачи» теперь впору было бы назвать «Соловушки». И потом мужчины — это все-таки мужчины. Без брани, без кулаков и вспыльчивого ума Ольга их себе не представляла. Она и сама, если бы ей предоставили такой выбор, предпочла бы родиться мужчиной. Женское ей претило, зачастую просто раздражало, но с этим приходилось мириться, как приходилось мириться со многим другим.
Логинов жалобно всхлипнул во сне. Ольга подошла ближе, присела рядом. Осторожно подложила ему под голову маленькую подушку. Не удержавшись, склонилась над ним, поцеловала в губы. Он нахмурился, пальцы правой руки шевельнулись.
— Ну уж нет! — мягкими движениями она принялась разглаживать его брови, ликвидируя хмурую складку. Может ему стало щекотно, но неожиданно Леонид улыбнулся. Отдернув руку, Ольга тоже улыбнулась. Снова потянулась к нему губами, но одумалась. Поднявшись с колен, совершила по комнате серию вальсирующих пируэтов. Может быть, для того, чтобы показаться самой себе справедливой, приблизилась к Максимову и, подняв сброшенное одеяло, заботливо укрыла.
Мужчины спали, и мирная картина наполнила ее душу радужным покоем. Вопросы «зачем» и «для чего» растворились в новом нахлынувшем настроении. Гладя себя по голове, с гримасой пай-девочки она обошла квартиру кругом и весело принялась за разборку раскладушки. Хотелось не спать, хотелось какого-нибудь по-детски розового видения. Пусть даже во сне. Ольга уже и забыла о том времени, когда в последний раз видела что-нибудь подобное. Снилась все какая-то хмарь про несданные экзамены, про голодных кошек и шагающие по улицам ожившие телевизоры… Расстелив свежие простыни, она с удовольствием вытянулась на тугой парусине. Ждать не пришлось. Сон заявился, как старый добрый пес, едва заслышав хозяйский оклик, прижавшись лохматым телом, склеил теплым языком веки, погрузил в сладкую истому.
Глава 11
Только что они угостились «Токайским», и полковник, заметно обмякнув душой, снова витийствовал. Мягкие тона его кабинета располагали к неспешным беседам, но более всего располагал к разговору сам собеседник. Странный этот интерес к своей персоне Валентин чувствовал на протяжении всего времени обучения. И кривую ухмылку Клима Лаврентьевича тоже с безошибочным чутьем относил на свой счет, понимая, что именно так относятся к всевозможным любимчикам. Отчего он угодил в любимчики, оставалось только гадать. Валентин предполагал, что причиной всему мог быть тот поединок, на котором полковник впервые с ним познакомился. Лужин тогда пощадил чужого офицера, Константин Николаевич постарался отплатить узнику той же монетой. По крайней мере ничего иного в голову не приходило, и Валентин попросту поднял руки, предоставив событиям идти своим чередом.