Если поначалу он опасался, что интерес к нему вот-вот угаснет, то со временем эти опасения рассеялись. Помимо всего прочего, полковник, кажется, привыкал к нему, как к удобному собеседнику. Судя по всему, Константин Николаевич остро нуждался в оппоненте — оппоненте неглупом, живо откликающемся на все его мысленные зигзаги, способном возражать без учета иерархических тонкостей. Таковым, вероятно, ему и представлялся Валентин Лужин. И приходилось стараться — даже тогда, когда стараться совсем не хотелось. Желание поболтать у Константина Николаевича могло возникнуть в любой момент, — Лужина вызывали из комнаты, и Баринов грозил кулаком, считая, что им сказочно подфартило и что Валентин просто балбес, если не понимает этого. «Всего-то и требуется от тебя, чудила, — чуток базара и не спать, когда тебе вешают лапшу на уши…» Валентин и не спал. Это ведь крайне важно — бурлит или не бурлит кровь в ответ на чужое разглагольствование. Женщины — те чувствуют подобные вещи мгновенно. И пароходиками пристают к тем пристаням, где это самое бурление присутствует. Хотя интерес — интересом, но порой Константин Николаевич заговаривал с ним о таких вещах, о которых с заключенными просто нельзя было заговаривать, и Валентин настораживался, прекрасно понимая, что знать в его ситуации следует самый минимум. Тише едешь — дальше будешь, меньше знаешь — дольше дышишь — и так далее, и тому подобное. Однако полковник, видимо, рассуждал иначе и, словно играя с ним, лихо перешагивал запретную черту, принуждая следовать за собой. Ничего другого узнику и не оставалось делать. Он вынужден был подчиняться.
— …А читал ли ты что-нибудь о политике слухов? — Константин Николаевич еще раз пригубил из крохотной рюмочки, восторженно прищелкнул языком. Получалось это у него звонко, совершенно по-молодому. — Слухи, Валентин, великая вещь! Политик, не пытающийся понять всей кухни слухов, никогда не станет настоящим политиком. Нужный слух и в нужное время — это все равно что обманный финт в бою. В реальной жизни — это могучий рычаг управления обществом! Сеть подобных рычагов, сработавших по определенному плану, способна в считанные дни взнуздать общественное мнение, направить в удобное русло. Любитель прямолинейных действий недостоен управлять даже заурядной конторой, не то что страной. Само слово «политика» уже отвергает нечто лобовое и бесхитростное. Это всегда подобие волны — этакой змеистой синусоиды, меняющей амплитуду и период по собственному загадочному разумению. Не надо великих потрясений! Лучшее, как известно, — враг хорошего, — глаза полковника благостно сияли. — Желаешь протолкнуть реформу? Пожалуйста! Только не поленись проверить сначала, какой отклик вызовет сия процедура у населения. Пусти слушок, раскрой глаза пошире. Вот и получишь искомый результат в виде бури возмущения или напротив — хора елейных голосов. А какую благодатную почву можно подготовить умелыми слухами!
— К примеру, готовя повышение цен, — предположил Валентин.
— Правильно! Пускаешь слух о том, что цены вырастут вдвое, а поднимаешь только на десять-пятнадцать процентов. И все будут довольны. Или, скажем, шевелишь народ вестью о том, что пенсионный возраст подскочит лет эдак на пяток, а на деле лишь чуть-чуть увеличиваешь временную задержку с выплатами. И опять же народ не взорвется, как можно было бы ожидать в случае прямолинейных действий.
— Славно вы все растолковываете, Константин Николаевич, — Валентин улыбнулся. — Только чудится мне, что реформы и слухи для вас — дело десятое. Или я ошибаюсь?…
Скрипнула дверь, и в кабинет заглянула Аллочка, племянница полковника. Он так и представил ее Валентину — не Алла, а Аллочка. Было Аллочке около двадцати, в ушах девушки поблескивали цыганские обручи-кольца, ходила она в просторном свитере — из тех, что так обожают художники-небожители. Широко расставленные глаза, ресницы вразброс, длинные, обтянутые лосинами ноги, ступающие с плавной осторожностью на вытянутый носок, чем и выдавали соприкосновение в прошлом с балетной школой.
— Все говорите и говорите… — приблизившись к столу, Аллочка водрузила на него поднос с чашечками кофе. — А если гость умрет от голода? Вот, пожалуйста, это арахис, это фундук, а здесь шоколад… Дядя у нас, надо сказать, большой сладкоежка.