— Довольно скользкая тропка!
— Еще бы!… Но кому-то, видимо, надо по ней скользить.
— А как же быть с позывами совести?
— Ты думаешь, совесть призывает жить во лжи? Ничего подобного! Я ведь уже объяснил, что такое большая идея. Не надо все смешивать в кучу. Идея — идеей, а совесть — совестью. Мы патриоты поневоле, потому что родину, как и отцов, не выбирают. Но при этом у всех нас остается нечто автономное, независимое от всей этой мишуры. Та самая совесть. И коли я могу и хочу, почему бы не претворить желаемое в жизнь? Тем более, что на многое я не замахиваюсь. Бог с ними — с реформами, не буду касаться и внешней политики, хотя… — Константин Николаевич задумчиво смял шоколадную фольгу. Серебристый шарик катался между ладонями, слабо потрескивая.
— Пакостные дела творятся, Валентин. Всюду бездарность и беспринципность, коррупция, какой не наблюдалась даже при Николае Втором. Как шутят теперь: все поголовно уголовны. А ведь Россия — это танк, которому ничего не стоит подмять под себя мир. Поверь мне, я хотел бы заниматься одной преступностью, но чем больше я оглядываюсь, тем вернее убеждаюсь, что сфера моей деятельности беспредельна. Потому что беспредельна и преступность, проникшая, как в самые низы, так и в высшие эшелоны власти. Я не попка, чтобы съедать, кого скажут и кого дозволено. И коли в моих силах кое-что изменить, не вижу причин, чтобы отказываться от задуманного. Еще одну российскую Колумбию мы не допустим — вот тебе и вся моя идеология. А пути и средства… Здесь меня ничто не связывает. Я буду жесток по необходимости. И если национальные войны возможно прекращать вспышками чумы или какой-нибудь холеры, я буду отдавать необходимые команды. Только потому, что буду твердо знать: в результате эпидемии чумы погибнет сто тысяч человек, война же унесет вдесятеро больше. Командир должен уметь посылать бойцов на смерть. Никакой внутренней политике без подобного умения не обойтись…
Зазуммерил телефон, и полковник поморщился. Руками изобразив сожаление, неторопливо поднялся.
— Посиди пока здесь. Я еще подойду.
…Чуть позже, уже обряженный в полковничий мундир, он сухо и коротко выдавал последние наставления:
— Пока Миша Зорин в больнице, тебе придется пожить здесь. Аллочка покажет комнату и все остальное. О Баринове не беспокойся. Поправится Зорин, вернешься к своему приятелю и ты.
— Неважный из меня телохранитель, Константин Николаевич.
Глаза полковника глянули остро — чуть-чуть не укололи.
— А вот Алоис был о тебе другого мнения.
Валентин на это только крякнул. В комнату вошли двое офицеров, и полковник кивком указал Лужину на дверь.
— Иди, обустраивайся. Со всеми вопросами — к Аллочке.
Валентин поднялся с кресла. У самого порога оглянулся.
— Что с Зориным, если не секрет?
Полковник недовольно пожевал губами, нехотя ответил:
— В него стреляли… — глаза Константина Николаевича скользнули в сторону. — Вернее, стреляли в меня, а попали в него.
Опустив голову, Валентин вышел.
Комнатка Зорина понравилась Валентину с первого взгляда. Впрочем, иначе и быть не могло. Полнометражное — оно и есть полнометражное. Кроме того, после серой безысходности камер, после казарменной мебели — любое человеческое жилье способно выгнать слезу умиления. На территории Зорина с одинаковым успехом можно было как отдыхать, так и проводить среднетемповую тренировку. Благо площадь позволяла. Не менее двадцати пяти квадратов, если на глаз, хотя в квартире полковника это считалось все-таки комнаткой.