— Весь штаб в сборе. Курят, ругаются, я им кофе с коньяком таскаю.
— Ты же говорила, что в это время дядя обычно уезжает!
— Так и есть. Но раз на раз не приходится.
— Алла… — начал было Олег, но она приложила палец к губам.
— Не сейчас. Звони, забегай. Когда будет свободно.
— А когда будет свободно?
— Откуда же я знаю?
— Я-то забегу…
— Вот и славненько! — Аллочка подмигнула молодому человеку сначала левым, потом правым глазом, тихонько притворила дверь. Прижав к металлу ухо, прислушалась. Олежа спускался вниз по ступеням.
— Меняла юношей она — терьям, терьям, трям!… — вполголоса пропела Аллочка и вприпрыжку поскакала обратно. Минуя ванную комнату, стукнула в дверь костяшками пальцев. — Отбой тревоги! Можешь не вылезать.
— Что? — из-за шума воды Валентин ничего не расслышал.
— Фи!… — Аллочка покачала головой. Повысив голос, объяснила: — Да будет тебе известно, Миша Зорин в такие моменты уже затаивался в прихожей с пистолетом.
— Он что, выскакивал из-под душа голым?
— А что такого? Для телохранителя — самое обычное дело.
— Кстати, кто это приходил?
— Всего-навсего Олежа.
— Какой еще Олежа?
— Мой двоюродный брат. Как говорили раньше — кузен.
— Он что, опасен?
— Еще чего! Забегает иногда поболтать, игры компьютерные приносит.
— Но ты его не пустила. Почему?
— А потому! — Аллочка сложила на груди руки. — День отдыха — это день отдыха. Дядя сказал именно так, а я племянница из послушных.
— Но ведь брат все-таки…
— Брат-то брат, только очень уж прилипчивый. Никак не может понять, что компьютеры — дело не женское.
— Послушай, — Валентин высунулся из-за ширмы. — Ты бы вышла на минутку. Я пока переоденусь. Не привык я еще. Как Миша Зорин…
Глава 12
Эту фотографию полковник доставал из ящика каждый день. Иногда перед тем, как приступить к работе, иногда повинуясь порыву. В свое время подобным образом люди обращали взор к иконам. Его иконой была фотография сына — сына, убитого на чужой войне чужими людьми. И чувства, с которыми он рассматривал старенький снимок, не всегда были добрыми. Порой это была откровенная ярость. На тех, кто, собравшись однажды в кремлевском кабинете, буднично и просто решили развязать на юге страны еще одну небольшую, весьма «полезную» войну. В полезность иных войн полковник и сам верил, но все последние войны бывшего Союза и нынешней России были войнами откровенно бездарными, вместо дивидендов приносящими головную боль и новые тюки проблем, помноженных на ненависть окружающих стран. Возможно, поэтому, разглядывая фотографию сына, Константин Николаевич стискивал кулаки, с особой просветленностью понимая, что детище, которое они создали, и впрямь необходимо. Когда государи ведут державу к пропасти, их устраняют — закалывают вилками, душат шарфами, расстреливают в подвалах. Иных способов на Руси, увы, не придумали, а придумать давно пора. Потому что за кровь должно призывать к ответу. Любого — не взирая на чины и звания. Если, конечно, жаль еще осиротевших матерей, если слово «Родина» не превратилось в пустой звук. И Пуришкевич с Юсуповым тоже убивали лохматого мужика не ради славы и удовольствия. И декабристы выходили на Сенатскую площадь по позыву совести, а не гордыни.
Константин Николаевич всматривался в дорогие черточки и понимал, что фотография превращается для него в подобие индульгенции. Индульгенции, прощающей то, что должно было в скором времени свершиться. Потому что все вокруг утопало в маразме — парламент, партии монархистов, красно-коричневые движения за возврат махровой бериевщины. Пресловутую «золотую середину» пинали, как дворовый мяч. Вся хотели крайностей — и в результате резали, убивали, обучая скотской этой науке тех, кто еще не дозрел. Некто ужасно умный, подобно ребенку, ковыряющемуся в бомбе, раскачивал и раскачивал Кавказ, другие гении нелепейшим образом проворонили всю Прибалтику, с искусством превратив вчерашних добрых соседей в остервенелых недругов, и никто ничему не учился. С поражающей добросовестностью новоиспеченные политиканы повторяли все те же классические ошибки, не удосуживаясь заглянуть в учебник истории…
Скрипнула дверь, и фотографию полковник положил лицевой стороной вниз. С папкой под мышкой к столу подошел Клим Лаврентьевич.
— Все, что вы просили, — здесь.
Полковник придвинул к себе папку, раскрыв, пролистнул несколько страниц.