Возможно, во всем следовало винить одиночество. Он обживался на новом месте крайне осторожно, вступая в контакт разве что с продавцами и киоскерами. Иных знакомств пока не получалось, а Валентин, как объяснили ему, должен был прибыть только через неделю или две. Чем-то он привлек к себе чудилу-полковника, хотя на голубого последний не походил. Да и Валек не из таких, — если бы что учуял, давно бы вернулся на ринг. Лучше уж сдохнуть на брезенте, чем подставлять кому-нибудь зад… Баринову пока советовали отдыхать и набираться сил, что он и делал по мере возможностей. Во всяком случае ежедневные порции пива заметно округлили его лицо, чуток разбух и живот, усилив давление на ремень. Баринов постепенно возвращался к прежним «дотюремным» формам.
Квартирка была вполне сносная, выбранная по всем агентурным канонам. Второй этаж, позволяющий смыться обычным прыжком, пара довольно емких тайников, способных вместить средних размеров гранатомет, окна, выходящие на две разных стороны, с завидным обзором. Прописана жилплощадь оказалась на братьев Крутилиных. То бишь, о фамилии Баринов следовало забыть. Имя ему оставили прежнее, превратив в Геннадия Крутилина. Не слишком привычно, но и не страшно. Вечерами, в перерывах между газетами и телевизором, Геннадий доставал из стола новенькие паспорта, раскрывая на первой странице, внимательно всматривался в фотографии. Крутилин Валентин и Крутилин Геннадий… Теперь во всяком случае становилось ясно, почему из звена исключили Хазратика. Чем-то они с Валентином действительно были похожи. Хазрат не годился ни в дяди, ни в братья, ни в племянники. Расставаясь с Бариновым, Клим Лаврентьевич медовым голоском посулил «братьям» уйму работы. Сейчас Баринов был бы ей, пожалуй, рад. Люди, пережившие горе, спешат на работу, чтобы забыться. Нечто похожее творилось сейчас и с ним. На улице по спирали раскручивался загадочный сценарий, становилось холодно — от февральской свежести, от неуютных мыслей. Покончив с пивом, Баринов швырнул банку вниз, поеживаясь, затворил окно.
Слишком долго он ждал этого момента, чтобы держать себя в руках, чтобы говорить без дрожи в голосе. Набрав памятный номер, Валентин замороженным голосом попросил Викторию. Ответили ему добродушно, чуть ли не со смехом. Уже несколько месяцев как Виктория вышла замуж и переехала в Новосибирск. У Валентина хватило сил только на глуповатое «зачем?». На том конце провода в том же мажорном ключе пояснили: «А как же? Вместе с мужем». Он опустил трубку, какое-то время посидел на месте. Замороженно поднявшись, заходил из угла в угол. Ноги не гнулись в коленях, он чуть покачивался на разворотах. Стены, книжные полки — все проскальзывало мимо, ни на миг не задерживаясь в сознании. Внутри разливалась пустота, и мороз жесточайшей силы леденил кровь, снежным панцирем обволакивал сердце. Когда он остановился перед боксерским мешком Зорина, пальцы абсолютно самостоятельно, без всякой на то команды, сжались в кулаки. Валентин ударил самым сильным своим ударом — длинным крюком, наносимым чуть сверху. Таким бьют в перекрест, через руку противника, или когда предоставляется явная возможность нокаутировать. Удар — не из самых быстрых, но с наибольшей эффективностью использующий массу тела. Мешок полетел к стене, и Валентин подъемом ноги заставил его резко изменить траекторию. Ни о чем не думая, он лупцевал и лупцевал по пупырчатой тугой коже. Минуты через две засаднили костяшки, но остановился он совсем по иной причине. За спиной отворилась дверь, и Валентин стремительно развернулся. Увы, это была всего-навсего Аллочка.
А потом получилось так, что она усадила его за стол. Ничего не спрашивая, принесла с кухни чашечки с дымящимся кофе, из пузатой красивой бутыли плеснула ему и себе брэнди. Он не пытался возражать. Лишь на мгновение стало смешно, что совершенно посторонняя барышня ухаживает за ним, точно за маленьким. И ведь сумела что-то ПОЧУВСТВОВАТЬ! Иначе не было бы этих соболезнующих глаз, этих плавных успокаивающих движений.
Кофе он выпил залпом. В груди сразу потеплело. И снова она наполнила его чашку — на этот раз налила один коньяк. Валентин согласно кивнул.