— Квайлюд. Возбуждающий наркотик.
— О чем-то подобном я подозревал.
— Мескалин, говорят, лучше, но я не пробовала. Хотя на кого как. Вся эта химия очень избирательна. Одного на уши может поставить, а другой и не заметит ничего, — Аллочка говорила рассудительно, и Валентин удивленно приподнял голову.
— Однако!… И давно ты развлекаешься подобным образом?
— Какая разница? Главное, что я меру знаю. Сильные наркотики обхожу стороной. Я тебе не старлетка какая-нибудь! Некоторые, к примеру, уважают ЛСД, а мне вполне хватает и барбитуратов. Или марджана, — травка есть такая пакистанская.
— А дядя? Как же он ничего не пронюхал?
Аллочка повернула к нему голову, темная прядка непослушно упала на лицо, прикрыв нос и часть щеки. В полумраке блеснули ее зубы, она улыбалась.
— А про что он может пронюхать? Может, я шучу?
Он убрал прядку в сторону, погладив по щеке, спустился к шее, пальцами обхватил худенькую шею.
— Не ври.
— Хочешь осмотреть вены? Покажу. Все чистенько, не дура.
— Если ширяешься, то дура! Какая разница — через кровь, через рот или нос?
— Ты хочешь мне что-либо запретить?
— Хочу, — он произнес это с полной серьезностью.
— Лучше не надо, — перегнувшись через него, Аллочка потушила сигарету в керамическом блюдце. Взглянув в упор, лицом медленно опустилась на его грудь. — Не надо меня воспитывать, хорошо? Какая есть, такая есть, — ноги и руки ее оплели Валентина, не давая возможности шевельнуться. — Ну признайся! Неужели тебе не понравился квайлюд?
— Нет, — Валентин помотал головой. — Зачем мне квайлюд, если ты не старуха и не уродина?
— Боже мой, какой ты глупый! — губами она подобралась к его уху. — Скажи мне что-нибудь!
— Что, например?
— Скажи, что любишь, что я хорошая.
— Ты красивая.
— И все?
— Еще скажу… — Валентин на секунду замешкался, — скажу, что в тихом омуте черти водятся.
— Это верно! — Аллочка довольно рассмеялась. — Бедный полковник, правда?
Валентин сгреб ее за волосы на затылке, встряхнул чуть больнее, чем хотел.
— Так кто же тебя снабжает этой гадостью? Неужели дядечка?
— Тепло!… — она все еще продолжала улыбаться.
— Кто?! — Валентин почувствовал, что в нем закипает ярость. — Кто-нибудь из твоих прежних дружков? Зорин?
— Да нет же, нет! — она тщетно пыталась вырваться. — Зачем тебе это?
Валентин напряг пальцы, Аллочка взвизгнула.
— Больно! Ну пусти же!
Мышцы его обмякли. Разжав руки, он отвернулся к стене.
— Иди!…
Она не ушла. Сердито посопев, прижалась к его спине, неловко погладила затылок.
— Ты ведь не скажешь дяде, правда?
— Боишься за своего дружка?
— Не за него, — Аллочка помолчала. — За дядю…
Это уже было что-то новенькое, и Валентин немедленно обернулся.
— Не понял? — он смотрел недоверчиво. — Твоему всесильному дяде может кто-то еще угрожать?
— Могут, Валя, еще как могут!
— Так кто же это?
— Клим Лаврентьевич, — Аллочка снова прижалась к его груди, торопливо залопотала: — Только не спрашивай меня ни о чем. Я ничего не знаю! А эти штучки… В общем-то я сама их выпросила. Любопытно было попробовать. Вот Клим Лаврентьевич и дал. Он в этом смысле безотказный.
— Безотказный, — эхом повторил Валентин. — Кажется, начинаю соображать… Сначала угостил, потом еще пару порций подбросил, а после взял да пригрозил, что умоет дядечку с племянницей наркоманкой, так, что ли?
— У них с этим строго! За репутацией семей, знаешь, как следят! Хватит одной анонимки, чтобы из органов выперли. А у дяди сейчас что-то очень важное затевается. Под него подкапываются, понимаешь?
— А Зорин об этом знает?
— Какой ты! — Аллочка досадливо царапнула его за плечо. — Не говорила я ему ничего. И все! Отстань! Не будем больше об этом, ладно?
— Ладно, — он похлопал ее по спине. — Но если честно, я бы поопасался иметь такую племянницу.
— Еще чего! В племянницы я и не напрашиваюсь.
Машина полковника как раз проплывала мимо костров пикетчиков. Искристые облака с треском вздымались к небу, в багровых всполохах мелькали людские головы. Греясь у огня, вооруженные дрекольем и охотничьими ружьями граждане, возбужденно переговаривались, жевали бутерброды, прихлебывали из термосов. Отсветы огня плясали на взволнованных лицах, перекрашивая их в лиловые, зловещие тона. Чуть правее здания обкома улочку, что тянулась вдоль чугунной ограды Центрального парка, перегораживало подобие баррикады. Поверх старых шпал громоздились железные бочки, в одном месте красовался перевернутый мусорный контейнер. Ржавый его металл с облупившейся краской смотрелся грозно, чем-то напоминая орудийную башню корабля.