— При них будем беседовать?
Поморщившись, Константин Николаевич покосился на Валентина, перевел взгляд на жующего яблоко Бориса. Поразмыслив, попросил:
— Сходи, Валентин, посмотри, как там Аллочка.
То, что сказанное коснулось его одного, Валентина неприятно кольнуло. Однако он послушно покинул кабинет. И даже не пожал плечами, как сделал бы это штатский. Да он и забыл, пожалуй, то время, когда был таковым.
Аллочка сидела на кухне и пила кофе с рогаликами. В это же самое кофе капали ее слезы, туда же время от времени она подливала коньяк. На этот раз Валентин готов был ее понять.
— Угостишь? — он расположился напротив.
— Рогаликом или коньяком?
Он улыбнулся вопросу.
— И тем, и другим. Думаю, самую капельку, мы заслужили.
— Это точно, — она усмехнулась.
— Нет, в самом деле, ты вела себя молодцом!
— Ты так считаешь? — глаза ее глянули столь прямо и откровенно, что Валентин смутился.
— В общем да.
— Брось, какое уж тут молодечество… — она пододвинула к нему бутылку. — Что у них там? Очередное секретное заседание?
Он кивнул. Вспомнив, что его выпроводили, а Бориса оставили, сердито добавил:
— Паны потому и дерутся, что чубы не у них трещат.
— А как же иначе, — Аллочка навалилась грудью на стол, приблизив лицо, печально шепнула: — Если в ближайшую пару лет не выскочу замуж, наверняка превращусь в алкоголичку. Сан фот, как говорят старички французы.
— Зачем же так? — Валентин растерялся. — Чего это ты вдруг?
— А я не вдруг! Незамужние они, знаешь ли, все либо сходят с ума, либо спиваются. Третьего не дано. Это у вас есть рыбалка, домино и лыжи, а у нас только это.
— Ерунда какая! В твои-то годы — и плакаться?
Она погрозила ему пальцем.
— Все потому, что подлый вы народ, мужчины! Ладно… С ума, конечно, не сойду, но сопьюсь определенно. Я это чувствую, Валь…
Глава 5
Жизнь никогда не казалась ему легким времяпрепровождением, но последние месяцы являли собой нечто особенное. С горькой очевидностью Леонид выяснил, что совершенно не способен заниматься несколькими вещами сразу. Одна-единственная забота немедленно заслоняла весь горизонт, и если к ней присоединялась вторая и третья, Валентин ощущал себя бомбой, готовой вот-вот лопнуть. Собственно говоря, многоруким и многоглазым Цезарем он никогда и не хотел быть, однако простое это открытие неприятно поразило его, занозой засело внутри. Леонид не считал себя тупицей и был действительно не глупее других, и все-таки, когда к проблеме ночных фобий нежданно-негаданно прибавилась еще одна, он сник. Мозг выбросил белый флаг, интуиция сконфуженно примолкла. Еще совсем недавно ему с лихвой хватало уличных приключений, а теперь вот появилась проблема Ольги и ее мужа. Всякий раз, начиная размышлять о сложности взаимоотношений с Ольгой, Леонид напрочь отрывался от ратных дел и возвращался к ним с немалым трудом, тревожно понимая, что его «ОЗУ» перегружено и две эти столь рознящиеся жизни в нем попросту не желают уживаться. Наиболее трезвым казалось перечеркнуть жизнь полуночника-авантюриста, но и это было уже невозможно после той наполненной грохотом выстрелов ночи, после того, что им поведал Олег. Теперь Леонид знал про полковника и про кончину Паука, про чертову «Сеть», подобно золотой рыбке, готовую исполнить любые кровавые прихоти.
Разумеется, внутренний хаос сказывался на внешнем поведении. Апатия и раньше посещала его дом, теперь он с ней не расставался. Лежа на тахте, Леонид лениво перебирал струны. Гитара вздыхала и цедила ругательства, истеричные переборы сменялись вялыми глухими аккордами. Игрой это назвать было нельзя. Под занавес, когда пальцы уже немели, начинало выходить и вовсе что-то заунывное, без затейливых вариаций — все время одно и то же. Аналогичным образом, должно быть, буксовал его разум. Небо, выпущенное из рук заботливых атлантов, давило теперь на него всей своей тяжестью. С этим надо было как-то мириться, но как, если тяжело, если ноет в висках и трещит позвоночник? Гибель группировки Паука, «Сеть», трупы на улицах, арест фашиствующих группировок, обвинение последних в ночных бесчинствах… И с другой стороны — простецкая философия Максимова, Ольга с ее неженской жесткостью, с ее слезами и вконец запутанными личными отношениями.
Это не походило на привычное состояние тоски, — Леонид воспринимал происходящее, как очевидную перегрузку. Крест взвалили на плечи без всякого предупреждения, и колени его подломились. Следовало перевести дух, чуточку оклематься, и пальцы Леонида перебирали не струны, а секунды и минуты. Эту особенность времени он тоже, по счастью, познал — умение лечить все и вся…