К деду Костяю он зашел за советом, но уже через пять минут понял, что никаких советов испрашивать не будет. Такое иногда с ним бывало. Вдруг приходило ясное осознание, что нужных слов язык не подберет и ожидаемого разговора не получится. Да и не один дед Костяй сидел дома. Макая седые усы в кружку и громко хлюпая, за столом расположился Матвей, пенсионер из соседнего подъезда. Покрякивая и нахваливая чай, он продолжал стращать деда Костяя, пересказывая все последние новости, дополняя их своим особым мнением:
— …Они, слышь-ка, и на проспект главный сунулись. Там танки, а им хоть бы хрен. В казино «Альфонсино» ворвались, все поломали, охране по шеям накостыляли, а распорядителя с собой забрали. Потом и его, и тех, что из «Чайки-Дауна», слышь-ка, в карьере нашли. Трупов тридцать, говорят! И Осьминог там с Бобром, и Валиев, что «Деловым Домом» руководил. У меня, слышь-ка, девять акций было из этого самого «Делового Дома», и ни копейки до сих пор не выплатили.
— Теперь уже и не выплатят.
Матвей сокрушенно закивал.
— Теперь, конечно, нет, только хоть наказали супостатов и то ладно. Власть говорит, фашисты, а я думаю, какие же это фашисты, если самую грязную грязь подтерли? Помните, сколько судились с Осьминогом? Газетчика убили, следователь один исчез, и ничего — все сошло с рук. В журнале потом фотография была — Осьминог и генерал милиции Каесников где-то на пикнике в шезлонгах. Конечно, какая уж тут управа на них найдется? А эти вон как шустро взялись! Сцапали и разрешения ни у кого не спросили.
— Так ведь и их, кажись, поймали?
— Знамо, поймали. У нас тех, кто полезен, в первую очередь ловят.
Заметив нетерпеливый взгляд Леонида, Матвей засобирался.
— Ладно, соседушка, спасибо за чаек. Пойду я. Итак засиделся…
Уже у порога он обернулся, заговорщицким шепотом огорошил:
— Я, слышь-ка, если выборы какие начнутся, за этих самых фашистов, может, и голосовать пойду. Наши-то все — вор на воре. А они хоть за народ радеют.
— Но ведь фашисты!
— Так свои же, не немчура какая-нибудь…
Заперев дверь за соседом, дед Костяй покачал головой.
— Видал, как народ перебаламутило! Вот, Леня, дела какие нынче творятся. Лет бы десять назад и подумать о чем таком убоялись, а теперь, ишь! — голосовать ходим — да еще за кого ни попадя.
— Ты-то хоть на улицу не высовывался?
— Ночью нет, конечно. Хотел было на площадь сходить — на коммунистов поглядеть, да спина разболелась. Оно и к лучшему. В них говорят тоже пуляли. Правда, больше издалека, но кого-то зацепили. Утром даже специальные машины ездили, раненых подбирали.
— Вранье, наверное.
— Может, и так, только все равно жуть берет. Тревожно, Валь!
— Так это нам, дед, тревожиться. Наше дурное время, не ваше. Вы хоть в покое каком ни на есть пожили.
— Да уж какой там покой! Из войны в войну, да не разгибаясь у станков! Только что при Брежневе — малость и продохнули, так опять же — бездельничать приучили, и жрали один хлеб да молоко. Не было, Лень, на Руси покоя. Отродясь не было.
— Похоже, и не будет.
— Может, и так. Не положено отчего-то России покойно жить… — дед Костяй завздыхал. — Только жаль ведь вас. Мы-то и впрямь пожили. Вон и уцелели даже, а вы-то сумеете уцелеть?
— Сумеем, наверное. Куда ж мы денемся?
— Это бы хорошо, а то старею я, Ленюшка, а на старости оно думается завсегда о внуках.
— Чего это ты стареешь?
— А того и старею, — дед Костяй приподнял над головой кепку. Редкие волосенки давно уже не скрывали его плешивости, напоминая свалявшуюся шерстку больной крысы. Причесывать подобную шевелюру у деда, по всей видимости, не было никакой охоты. Поэтому он ее просто прикрывал головными уборами — кепками, шляпами, шапками — в любое время года, даже в собственной квартире.
— Ты бы меня чаем угостил, а?
— Это всегда пожалуйста! Только что для Матвея заваривал! — радостно потирая руки, хозяин повел Леонида на кухню. Шагать приходилось с осторожностью. Уже у порога Леонида обступили со всех сторон многочисленные обитатели дедовой квартиры. Пузатый щенок, едва ковыляя, тыкался носом в ноги гостя, россыпь проворных котят во главе с полосатой мамашей коготками и зубами испытывала на прочность его брюки. Любопытствуя, поднявшейся суматохой, откуда ни возьмись в комнатку влетел желто-зеленый попугай. Опустившись на шкаф, нервно заходил взад-вперед, кося то правым, то левым глазом.
— Чай у меня, сам знаешь, чистокровный зверобой! Я всех этих индий с цейлонами не признаю. Самое разлюбезное дело — вишня, облепиха, зверобой и смородина. А кончится вишня, в любой момент отправлюсь в лесок и за один раз наберу травки на всю зиму. Вдругорядь и крапивку завариваю.