Аккуратно перешагивая через пушистую егозливую живность, Леонид присел к столу, привычно положил руки на горячий радиатор. Тут было его любимое место. Раза два он прибегал сюда после ночных заварушек, когда трясло от нутряного холода, когда зуб на зуб не попадал, и дед Костяй пускал его, отогревал чаем и беседами. Царил здесь некий уют, и не хотелось никуда уходить.
Суетясь возле плиты, дед Костяй тем временем возобновил тему старости.
— Скучная, Лень, штука — годы. Пока молодой, ничего не понимаешь, ничего не ценишь, а как наберешься ума-разума, так уже и седой, и лысый. Но чаще без ума-разума и помирают, — хозяин мелко захихикал. — Я ведь так думаю: старые — они те же дураки. И молодым пеняют не от мудрости, а от зависти. Что им еще делать? Такая у них пора безысходная. В молодости ничего не знали, в старости ничему не выучились… Вон Матвей — с утра до вечера либо у телевизора, либо на лавочке. И ведь не скучно человеку! А давеча забегал в поликлинику, так господи боже мой! — сколько же там нашего брата! Сидят, шамкают, жалуются друг дружке на болезни. Вот я и спрашиваю тебя, в чем тогда их мудрость, в каком-таком секретном месте, если детей воспитали лоботрясами, с внуками, как с дебильчиками, сюсюкают, страну до разорения довели? В Отечественную — вон с фашистами воевали, а теперь голосовать за них рвутся… Но это ладно, это во все времена такая несуразь наблюдалась, — дед Костяй забавно чирикнул языком, подлетевшему попугаю поднес арахисовый орешек. — Но ведь и себя соблюсти не сумели, — вот что обидно! В смысле, значит, ума, и в смысле здоровья. Оттого и ходют по больницам. Жаловаться да вспоминать. Дел-то больше никаких нетути! А без дела человек быстро костенеет.
— Сурово ты, дед, кроешь своих!
— А я всех крою. И вы такими же будете, хоть и наглядитесь на нас неумных. Не учатся люди, Лень. Ничему не учатся.
— Попугая у тебя раньше в помине не было, — сменил тему Леонид.
— Раньше и нас с тобой не было. И вон Тузика косолапого, и многого другого, — дед Костяй поставил перед гостем кружку. — Заварка — свежачок, пей без опаски.
Только сейчас Леонид вдруг заметил, что по всему полу разбросаны стружки. Перехватив его взгляд, дед словоохотливо пояснил:
— Я, брат, еще живой покуда и по больничкам рассиживать не собираюсь. Начал на днях с деревом работать. Пока, правда, только над ложками корплю, но как разживусь инструментишком, начну лопатить все подряд — и кружки, и ковшики, и жбанчики.
— Продавать будешь?
— Может, и продавать, а больше, конечно, дарить. Это ж первое удовольствие — что-нибудь дарить! Я ведь не просто так, я — завитушки сказочные сочиняю, зверюшек разных. Сначала рисую, потом на дерево переношу.
— И как успехи? Что-нибудь уже перенес?
— А как же! — дед Костяй победно мотнул головенкой. — Тебе вот и подарю первую ложку! Прямо сейчас!
Наскоро обтерев руки полотенцем, он поспешил из кухоньки. За ним потянулся мяукающий и тявкающий шлейф мохнатых домочадцев. Через минуту дед возвратился с ложкой.
— Хлебать из нее, конечно, не особо сподручно, но можно. Надо, понимаешь, голову только чуток наклонять. И пальцы — не как обычно, а таким вот манером… Вроде пистолет держишь.
— Ага, а это что? Рогатое такое, с пятачком… Чертенок, что ли?
— Это медведь! — старик засмеялся. — Ловко получилось, правда? Вот эти дырочки у него, значит, глаза, а эти — зубы.
— Зубы? — Леонид озадаченно вертел в руках ложку.
— Ну да, — склонив голову набок, дед Костяй издали любовался своим творением. — Ложечка, конечно, кривенькая, зато первая. Потом увидишь, какая-нибудь двадцать первая будет раз в сто лучше.
— До двадцать первой надо еще дожить, поэтому спасибо за эту. Повешу дома на гвоздик.
Дед Костяй тут же и посоветовал, в каком месте высверлить дырочку, чтобы «способнее» было вешать и не испортилась бы «инкрустация». Улыбаясь, Леонид слушал его добродушную болтовню и все больше оттаивал. О последней дискуссии, завершившейся ссорой, ни тот, ни другой не помянули ни словом. Собственно, Леонид и не придал ей особого значения, а дед, должно быть, преспокойно забыл. Ссор он своих не помнил, как и врагов.
— …Матвей вот давеча про погромы рассказывал, а я вчерась тоже ребяток углядел. Насуропленные такие! Бредут, ругаются, кулачками помахивают. И глазки — нехоро-о-ошие, высматривающие… — дед Костяй захихикал. — Вот я и прикинулся этаким купчишкой. Ребятки, говорю, — мои папиросы, ваши спички. Угощайтесь, говорю, хлопчики!… И тяну, значит, им пачку «Астры». Они обомлели сперва, потом загоготали и обступили со всех сторон. Однако закурить все же дали. От зажигалочки. По спине хлобыстнули — вроде как дружбану своему. Папирос не взяли, побрезговали. А я им и кричу вслед: любите, мол, людей, хлопчики. Не все, дескать, они дурные да злые.