— Да, вероятно, — рассеянно проговорил Олег. — Но я-то о другом говорил… Сила — вот, что впечатляет! Сила одиночек!
— Тема завораживающая, верно, — деревянной лопаточкой Алексей принялся стряхивать со сковороды подрумянившиеся кружочки кабачков. — Особенно для безусого поколения.
— Ты считаешь меня безусым?
— А ты безусый и есть. Вот лет этак через десять-пятнадцать, уверен, ты заговоришь об иных вещах. И с тем же восторгом. Да и сейчас, наверное, мог бы, если б читал иных авторов.
— Кого, например?
— Ну, скажем, того же Достоевского. Попробуй отыскать у него хоть один абзац, посвященный силе. Не найдешь, потому как он пугался ее. Вернее, даже не самой силы, а той неразумной страсти, с которой ее пускают в ход. И у Чехова сильные люди все больше страдают. Гоголь и вовсе молчит на эту тему. Разве что кузнец Микула, так и тот… — Алексей дернулся от брызнувшего со сковороды масла, сердито пробурчал: — Подлая штука — кабачки! Жаришь час, а поедаешь в пять минут…
— Ну-ну, продолжай!
— Вот я и продолжаю… Магия силы безусловно очаровывает. Однако не всех. Куприн с Гиляровским, к примеру, силу уважали, а Мопассан вот как-то умудрился прошагать мимо. Хэмингуэй откровенно восторгался корридой, а тот же Лондон эту самую корриду презирал. Хотя по сути влекло их одно и то же. Первый восторгался ловким тореадором, второй сочувствовал могучему, загнанному в западню быку. В результате оба классика кончили совершенно одинаково. А именно — банальнейшими произведениями и банальнейшей смертью — смертью, кстати, сказать, говорящей о собственном полном бессилии в последние годы. Потому что тоже не сумели обрести свой берег. Как и твой Левушка. Недаром Толстой так чувствовал в себе несчастного Паскаля. Понимал, что шагает торной тропой неудачников и страдальцев…
Алексей говорил о чем-то другом, не совсем понятном, но Олег все равно внимательно слушал. Он давно заметил, что непонятое сразу, через неделю или через месяц все же всплывает в голове, прокручиваясь вновь и вновь, может быть, не вызывая счастливого озарения, но оставляя в памяти некий золотоносный слой, который с годами обещал порадовать нечаянным урожаем. Сила не очень интересовала Алексея. Он лишь отталкивался от нее, как от подходящей темы, погружаясь в лакомые глубины, но одно то, что он все-таки понимал Олега, готов был всегда выслушать, цементировало их отношения, как ничто другое.
— …Что сейчас делает наша власть? — продолжал Алексей. — В сущности демонстрирует политическое бессилие. Президент что-то говорит, над ним откровенно посмеиваются. Все законы — только на бумаге, а налоговая инспекция потрошит тех, кто и сам непрочь поделиться, к крутому же люду и на пушечный выстрел не приближается. Вакуум порождает течение воздуха, затянувшееся бессилие начинает притягивать различного рода силачей. Потому и приняли Лебедя на ура, и всякого другого примут, кто скажет разумное слово, а после сумеет грохнуть кулаком по столу. То, что все они там коррупционеры, это еще полбеды. Главная трагедия в том, что они трусы. А трусливая власть — это уже не власть.
— О нашем городе этого уже, похоже, не скажешь.
Алексей раздумчиво кивнул.
— Верно. Значит, тоже кого-то допекло. Обрати внимание, какие кадровые перемены произошли за последнюю неделю. Уверен, кто-то умудрился свалить одним выстрелом сразу тройку-другую зайцев.
— Умный человек, должно быть!
— Прежде всего — злой… Все, можешь пробовать, — Алексей поставил нагруженную кабачками тарелку на стол, и в этот момент из прихожей долетел требовательный звонок.