Леонид с разбега вскинул тело над забором, на дрожащих руках перевалился на другую сторону. Разжирел, боров! Никакой формы. Надо бы этим заняться. И турником, и брусьями, и бегом!
Крадучись, он добрался до веранды, присел на корточки. Единственный фонарь горел метрах в сорока от него. Даже если заглянут сюда, затаившегося драчуна навряд ли разглядят. Да и тот ли это драчун?… Капюшон под его пальцами послушно превратился в воротник, пушистый енот был снова водружен на голову. Отпыхиваясь, Леонид терпеливо ждал.
За квартал до родного подъезда Логинов все-таки ощутил смутное беспокойство и снова сдернул с головы шапку. Было достаточно темно, но еще издали он разглядел на лавочке двух девчушек субтильного возраста. Подружки неторопливо покуривали, умело циркали слюной на асфальт. Кажется, девчушек он знал. Во всяком случае частенько встречал во дворе. И та, и другая безгранично верили в мощь парфюмерии, безжалостно сводя на нет естественную прелесть юношеского личика, простоватую детскость тщетно превращая в многоопытную взрослость. Уверенный блеск второсортности кружил им головы, в потасканности шлюх виделось загадочное очарование. Бедняшки, они уже носили на цыплячьих шейках дешевый стеклярус, оловянные и бронзовые колечки с камешками из бутылочного стекла украшали их когтистые пальчики. Румяна, бигуди и маникюр, первое сигаретное перханье в груди, первые суждения о достоинствах красного и сухого, — жизнь не спешила распахивать перед ними радужные ворота, она впускала девчушек через черный ход, через утыканную гвоздями узенькую калитку.
Леонид несколько сбился с шага. Девчушки смущали его. А вернее сказать, раздражали своими не по-детски внимательными глазенками. Он не сомневался, что за спиной они едко и со знанием дела обсуждают его рыхловатую фигуру, его стоптанные унты и поношенное пальтецо. Он был «мальчиком» не их притязаний, что не мешало тем не менее зубоскалить на его счет, авторитетно высказываясь от лица всего слабого пола. Хотя и то хорошо, что ни о какой войне между ними речи не шло. Иногда они даже здоровались, но сейчас Леонид счел за лучшее промолчать.
У себя в квартире он немедленно бросился в ванную, смыв кровь, насухо обтер ладонь туалетной бумагой, густо залил рану медицинским клеем. Держа руку на весу, прошел в кухню, из холодильника достал бутылку с израильской водкой — именно то, в чем он более всего в эту минуту нуждался. Прямо из горлышка жадно глотнул, зажевал хлебной коркой, приложился еще раз. Лимонная крепость с огненной легкостью пролилась в желудок, не теряя времени впустую, тут же принялась за реорганизацию внутреннего хаоса.
Зачем и почему человек пьет? Какую глупость иной раз бормочут маститые теоретики. Тысячи причин их не устраивают, они ищут одну единственную, как многие из идейных собратьев ищут одного единственного врага, находя его в коммунистах, демократах, в иностранцах, в дьяволе, в первом попавшемся стрелочнике.
Леонид оторвался от бутыли, блаженно вздохнул. Мало-помалу в голове по-весеннему расхороводилось, зашумела листва, горячий и добрый мишка-медведь заворочался в тесной берлоге, лапами разрывая листву и землю, выбираясь на пьянящую волю. Леонид зажмурился и тотчас сам обратился в медведя. Неурядицы зимы остались позади. Напиток Израиля дразнил близостью лета, теплом разгорающегося светила. Снова хотелось жить. Мех пушился на могучих плечах и между лопаток, собственная косолапость вызывала добрую усмешливость. Леониду становилось жарко.
Когда-то в такие минуты он присаживался к столу и, подперев подбородок руками, делал попытку осмыслить произошедшее. Так шахматисты и боксеры порой заново переживают перипетии проведенных баталий. Им проще, — в их арсенале видеозаписи, блокнотные протоколы. Друзья и помощники наперебой объясняют упущенное, рисуют картину обманчиво простой. Увы, в его распоряжении был лишь перевозбужденный мозг, и даже сдобренная лимоном водка не в состоянии была уничтожить последствия адреналинового отравления. Похмельный синдром мучил днями и неделями. Давным-давно он убедился, что подобные анализы ни к чему путному не приводят. Память беспощадно подводила, концы не связывались с концами, а многие подробности он вообще не мог вспомнить.
Леонид тяжелым шагом пересек комнату из конца в конец. Забыть! Забыть и успокоиться! Его не поймали и не запомнили, о чем еще жалеть? Немного, правда, тревожили те трое. Да еще девчушки у подъезда. Пенсионерки-бабульки могли бы в темноте не рассмотреть, но эти глазастые пигалицы в подобных вещах промаху не знают. Хотя какие их них свидетели? Они и сами от милиции бегают…