Карпенко не походил на доходягу, тем не менее его списали. За неперспективность, за что-то, о чем арестантам приходилось только гадать.
В тот вечер, когда окончательно стало ясно, что Карпенко не вернется, сокамерники организовали траурный ужин. Накануне побывавший в поединке, Хазрат каждую минуту морщился, беспрерывно менял положение ног. Офицер, хлеставшийся с ним, целил исключительно по ногам. Такова, вероятно, была установка. Хазрат уверял, что сломал прыткому офицерику нос, но его собственное колено красноречивее всяких слов говорило об исходе поединка. Когда коленная чашечка раздувается в половину футбольного мяча, люди обычно ложатся на землю. Отдохнуть и порычать от боли. «Прыткий офицерик» добился своего. Установка оказалась выполненной.
Спиртное, разумеется, отсутствовало. Пили чай, грызли каменной твердости сухари. Тогда-то Баринов и позволил себе маленькую откровенность. Глядя в упор на Валентина, он пробормотал:
— На днях, Валек, обломится самое поганое. Готовься.
— Что именно?
Баринов замялся.
— Может, конечно, треп, но слышал я там какие-то намеки. Что-то вроде лабораторного опыта готовится, и твоя фамилия рядом мелькала.
— А мне одын хрэн, — вмешался Хазрат, — что опыт, что мордобой. Ко мне ток подклучали, я тэрпел, порошок в рот совали, я глотал. Главное бы хозяйство не трогали — и ладно.
— Что ты называешь главным?
— Понятно что…
— Интересно! Зачем оно тебе нужно — это хозяйство?
Хазрат осторожно прикоснулся к распухшему колену. Смуглое его личико покрылось сеточкой сосредоточенных морщин. К боли он прислушивался, как кот-охотник к шебуршанию расшалившейся мыши.
— Кто знает, — глубокомысленно изрек он, — сегодня мы тут, а завтра где-нибудь еще.
— Оптимист, — Баринов фыркнул.
Валентин, не замечая того, что делает, крошил в ладони жесткий сухарь.
— Значит, думаешь, могут списать, как Карпенко?
— Может, так, а может, и хуже сделают, — поднявшись из-за стола, Баринов прошелся по камере. — Кое-кто из старожилов поговаривает, что есть тут у них госпитальный полигон. Соображаешь? Туда самых здоровых берут. Сыворотки всякие испытывают, наркоту.
Валентин помрачнел.
— Что ж, с них станется.
— Ну… Я ведь только гадаю. Откуда мне знать? Может, действительно только треп.
— Давайтэ лучше споем, а? Зачэм грустыть? — Хазрат, не любивший мрачных разглагольствований, вполголоса тоненько затянул:
— Ух, рабынья куравая, белые цеты…
Раньше от этой «рабыньи» они тотчас хватались за животы, но сейчас оба промолчали. Валентин рассеянно глянул на ладонь, ссыпал истолченный сухарь в кружку.
— Ладно… Хазрат прав. Чего гадать? Что будет, то и будет.
— Лишь бы главное хозяйство не трогали! — фыркнул Барин.
— Правыльно!…
Свет под потолком мигнул, сменился на тускло-голубой, как в купейных поездах. Валентину захотелось зажмуриться. Лица собеседников враз стали темно-синими, зловещими. Чаевничали ожившие покойники, утлое пространство камеры напоминало гигантский гроб.
Глава 6
Нестерпимо ныл затылок, жилка на виске пульсировала с пугающей силой. Казалось, еще чуть-чуть, и давление, подпирающее снизу, сорвет голову, словно ветхонький клапан, ударит багровым фонтаном в потолок, безобразно зальет комнату. Логинов проглотил капсулу понтала и, одевшись, вышел в подъезд.
Пролетом ниже расположился на четвереньках дед Костяй — из всех чудес дома чудо номер один. Вот и сейчас он макал кисть в детское ведерко с масляной краской, прорисовывая на стенах хвостатых петушков, какие-то затейливые ягодки с листочками. Возле деда ползал чернявый котенок. Мордочку с белым пятном на лбу он норовил окунуть в ведерко, и дед Костяй, отстранял его, всякий раз выговаривая: