— Ну уж?
— Вот тебе и ну уж! Я с ним год, как знаком, успел принюхаться. — Максимов покрутил головой. — Они, конечно, пацаны сопливые, школьники, но все ж другие какие-то. Я вот на них гляжу, на ус мотаю и вижу, что иначе они живут и иначе мыслят. Мы в их годы другими были, попроще, что ли. А самое страшное, уж поверь мне, это пятнадцатилетние недоросли. Одно слово — хунвейбины.
— Насколько я понял, ничего особенного они пока не сделали.
— Пока да, но ведь потихоньку раскачиваются. И потом, как повидал я того туза, так и понял: высоконько наш Олежа собирается взлететь. Если прежде не обломают крыльев, как пить дать, выбьется в политики… Ты, кстати, ему не говорил, что он похож на Кошевого?
— Говорил.
— Значит, уел парня. Это у него пунктик, терпеть не может, когда сравнивают с героями комсомольцами. — Максимов усмехнулся. — А в общем и впрямь похож. Даже внешне. Между прочим, он не только по спортивным залам бегает. Помимо школы посещает курсы экономистов-бухгалтеров, в кружок радистов хаживает, программированием интересуется.
— Когда же он все успевает?
— Вот и я о том же. Если успевает, то уже далеко не дурак. Плюс содержит кодлан кобельков вроде нас. По моим прикидкам — десятка три, не меньше. И всех надо озадачить, воодушевить…
Леонид оглянулся. В конце аллеи целовалась парочка. Звуки долетали даже сюда. Он и она старались на совесть.
— Чепуха все это! — Леонид поморщился. — Они же всего-навсего подростки. Что они могут?
— Не скажи! Что они могут, ни ты, ни я не знаем. Олежа любит пускать пыль в глаза. Говорит одно, а на деле… — Сергей многозначительно повел бровью.
Глядя на него, Леонид вспомнил, как, смущаясь и горячась, Олег рассказывал о поимке мужичонки, рубившего по ночам елки у исполкома. Кто-то портил светофоры на одном из перекрестков, — изловили и этих. Сейчас вдруг подумалось: а если Максимов прав и ничего не было? То есть было, но что-то совсем другое? Бывают ли малолетние артисты с таким даром? Наверное, бывают, но ведь не слепой же он! И беседовал с Олегом не через ширму какую-нибудь!
— Слушай, Лень, а пошли ко мне, — предложил неожиданно Максимов. — Посидим за пузыриком, в затылках почешем. Я сейчас как раз один. Подружки в отгуле. Припозднишься, останешься ночевать. А о чем потолковать, мы с тобой найдем.
Вероятно, что-то симпатичное в железнозубом Максимове все же присутствовало. Апатично кивнув, Леонид согласился.
Раз выскочив, пробка никак не хотела заходить обратно. Сначала ее вдавливал Сергей, потом пришла очередь потрудиться Лене Логинову. В конце концов пробку с руганью выбросили в форточку.
— Ништяк, не выдохнется, — Сергей покачал головой, — Не дадим!
— А на зоне пили? — поинтересовался Леонид.
— Смотря кто. Актив и ворье — так те постоянно бухали. Иной раз и шестерне доставалось. А в общем… — Сергей жилистыми сильными пальцами обхватил горлышко бутылки, мстительно сдавил. — Паскудство это все по большому счету! Ох, и ненавидел я тогда мир! Вольных, сидевших, охрану. Дал бы кто в руки автомат, так бы и пошел всех причесывать. В первую очередь — бугров-активистов, потом воспитателей, попкарей! — он разжал пальцы, потянувшись к дремлющему возле стола псу, потрепал косматую шерсть.
— Шустрым я был. сразу решил себя поставить. Наколку сработал в первые же дни, паре гнид по сусалам смазал. Чувствовал, присматриваются ко мне, — вот и старался. Считал, что зарабатываю авторитет. Хрен там! Первый месяц действительно не трогали, а потом выдали. Сначала трое в подсобке воспитали поленьями, затем посылку свистнули. А жаловаться западло! — Сергей скрежетнул металлическими зубами. — Там вообще многое западло. Считай, весь воровской кодекс на том и держится. Двойки получать западло, с опущенными разговаривать — то же самое. Работать — работай, как папа Карло, но если ты вор, то опять же западло. Пацаны за двоих вкалывают — за себя и за паскуду какую-нибудь мордастую, а тем, понимаешь, западло. Я тоже был с червоточиной, а вот поверишь ли, эту ишачью систему сразу возненавидел. Как ушла вторая посылка, прибил одного чухонца. Спрашиваю, кто? Называют авторитета из старожилов, не вора, но что-то около того. Ищу. Нахожу на толчке. Кряхтит, всю пацанву из туалета повыгонял, чтоб, значит, одному по полной программе кайф ловить. Вот и словил, сука! Приближаюсь и пыром башмака в грудь. Он шипит, пробует заорать, а я его бью и бью. И не по роже, заметь! Опыт уже появился. Это я поначалу чистым фраерком был. Кликуху себе придумал сам, чтоб не назвали каким-нибудь дерьмом. Ладно, хоть догадался не переигрывать. Колонули бы меня, как гнилой орех! А так — больше глядел и запоминал. Когда били кого-то, давил усмешку — вроде так и надо. Словом отдуплил этого засранца по высшему классу. Он у меня и вздохнуть не мог, не то что позвать на помощь. А меня трясет! За такое там хуже, чем убивают. На вора руку поднять! Он хоть не вор был, а тоже из козырных. В общем сунул я его рожей в очко, заставил дерьмо хавать. Заминировал гада. А после вразумил, будет вести себя тихо, никому ничего не вякну. При первой же подляне заложу, что он опущенный. Ничего, проникся, хоть и чумной был. Понял, что не шучу, — Сергей зевнул. — Сперва запрет кинули на посылки, потом и бить стали реже.