И снова полковник не стал ему ничего объяснять. Курсантов (а теперь их именовали именно так!) продолжали держать в полном неведении относительно ближайшего будущего. Натаскивали же их действительно самым серьезным образом. Прянику здесь предпочитали кнут, но и полного изнеможения не допускали. Тех, кто отсеивался, возвращали в строй гладиаторов, и это пугало больше, чем боль и усталость. Странная вещь — за долгие тюремные годы ощущение страха успело размыться, но стоило появиться крохотной надежде, как внутренние перемены не заставили себя ждать. Жизнь оказалась сильнее, и они превращались в прилежнейших учеников. Несмотря на изнурительные тренировки, отсеивалось не такое уж большое количество людей. И, прислушиваясь к себе, Валентин не переставал удивляться. Впервые он почувствовал себя в роли стороннего наблюдателя, ощутил непривычное раздвоение. Часть его «я», равнодушная и обессилевшая, парила где-то над, презрительно отплывая в сторону, с брезгливым недоумением косясь на оставшуюся половину. Ей было плевать на все, в сущности — телесной жизнью она уже и не жила, а потому бесстрастно наблюдала за суетой внизу, где согбенная ее близняшка, не чураясь предлагаемых уроков, потешно семенила в числе прочих людских «половинок» в учебные, смахивающие на казармы классы, послушно сигала в армейские грузовики, истекая потом, молотила по мешкам, задыхаясь, преодолевала полосы препятствий.
А ведь не так давно все представлялось им совсем в ином свете. Мало кто сомневался в очевидно близком конце. В гладиаторах долго не щеголяли. Как ни крути, это была все та же «высшая мера», хотя людей и умудрялись поддерживать в должном тонусе. Жизнь походила на жизнь других тюрем, и «старички» трюмили новеньких, а новенькие, стремительно «старея», довольно быстро набирались злой, в чем-то даже мудрой силы. Происходил естественный отбор, в камерах задерживались лишь самые верткие, самые кусачие пауки. Таких начинали беречь, растягивая рабочий потенциал на десятки и десятки боев. Очевидным доходягам подписывали приговор, отправляя либо в лаборатории, либо на первый и последний поединок.
Валентин хорошо помнил тот день, когда дошедший до полного отчаяния Губарь, заключенный из соседнего отделения, забитого «беспределом», умудрился на выводе отобрать у охранника автомат. Вернувшись в камеру, зэк без колебаний открыл огонь. Превратив собратьев по неволе в кровавую окрошку, он сунулся в коридор под пули конвоя. Ему повезло. Снайперы из охраны на этот раз оплошали. Бедолагу Губаря уложили наповал.
Это были дни беспрерывных допросов. «Злой» следователь знакомил его с аппаратурой электрошока, «добрый» заводил разговоры на душещипательные темы. Впрочем, говорили не о душе. Валентину продолжали угрожать, но в более мягкой форме — без рукоприкладства, без химических инъекций. «Злого» следователя Валентин не запомнил, «добрый» же и сейчас стоял перед глазами. У офицера было плоское лицо и маленький довольно изящный подбородок. Удивительным образом темные пронзительные глаза не превращали этот недоразвитый подбородок в признак слабости. Рыхлый человечек, ростом едва достающий до плеча Валентина, способен был внушать трепет и без массивной челюсти. Вещал он с особенной гладкостью, чуть картавя, отчего речь его приобретала обманчивое добродушие. Облизывая разбитую «злым» следователем губу, Валентин вяло размышлял: «Глупо, банально, но действует». Черный туповатый инквизитор, жаждущий смерти, и белокожий, готовый в любую минуту простить князь. Еще немного, и этого последнего он мог полюбить всем сердцем. Не умом, а именно сердцем, как влюбляются в палачей, раз в год позволяющих себе демонстративную сентиментальность. Неужели боль — такая жгучая сила, что провоцирует даже любовь?… Сладкоречивый же «князь» продолжал тем временем вещать:
— Пойми, наконец, рано или поздно тебя все равно сломят. Воля человеческая — деревце, которое проще простого иссушить, заморозить, спилить под корень или оборвать листок за листком всю крону. Пойми это, Валь, и ты сразу примешь правильное решение.
Добрый «князь» не пытался сулить избавление, намекать на возможность каких-то льгот. Он только давал некоторую передышку, угрожая словом, но не болью, и этого оказывалось достаточно, чтобы в груди просыпалось теплое предательское чувство. Валентин отказывался понимать это, принимая, как жутковатый факт, констатируя, как медицинское заболевание. В природе человеческой любить, и она хватается за всяческую возможность, дабы реализовать свое естественное качество. Так он пытался объяснить творившиеся с ним метаморфозы. Потому и перепугался, сообразив, что теряет себя. Собравшись с мужеством, прекратил все самым дерзким образом. Он уже был готов последовать примеру Губаря, но ласковый «князь» опередил его, интуитивно почуяв неладное. Допросы неожиданно прекратились. Валентина стали интенсивно использовать в роли гладиатора…