Голос послушника был глухим: – Мы не имеем права…
– Меня это не волнует. Как тебя зовут?
– Риллиби Перезвон, – слова послушника мягко падали в тишину, как капли дождя в пруд.
– Он умирает?
Минутная пауза. Затем тихо, как будто ему было трудно говорить послушник ответил: – Шепчутся, что так оно и есть».
– Что с ним?»
– Все говорят… чума, – сказал послушник и отвернулся, тяжело дыша. Это слово было трудно произнести. Это означало конец времён. Это означало, что двух лет ему может оказаться недостаточно, чтобы выбраться из этого места.
– Чума! – вырвалось из горла Риго, словно хрип.
Это означало только одно. Коварный медленно убивающий вирус, заставляющий тело пожирать само себя изнутри. Отец Сандовал настоял на том, чтобы Риго посмотрел запрещённый документальный фильм, снятый другим священником, ныне покойным, на станции помощи, где лечили жертв чумы и проводили обряды, которые могли бы их утешить. На кроватях лежали люди, некоторые из них все ещё были живы. Риго задохнулся от вони, пытаясь заглушить гортанный, мучительный кашель. Куб передавал не только картинку и звук, но также и запахи. Риго видел изуродованные тела, глаза, запавшие так глубоко, что лица казались похожими на черепа скелетов.
– Чума, – пробормотал Риго. Ходили слухи, что вирус перемещался с планеты на планету, десятилетиями пребывая в спячке, для того, чтобы, наконец, лавинообразно проявиться в одном мире за другим, не давая ни малейшего намека на свое происхождение, сводя на нет все попытки его остановить. Ходили слухи, что наука была способна изолировать моровую язву, но совершенно не могла остановить эту чудовищную пагубу, как только вирус вторгался в организм человека. Об этом судачили уже более двадцати лет.
– Если это о действительно так, то число жертв должно исчисляться миллиардами, – внутренне содрогнулся Риго. – Если мы не получим лекарство в ближайшее время, мы все умрём. Все мы.
Послушник повернулся и уставился на него испуганными глазами. – Я не должен был ничего вам говорить, сэр. Пожалуйста, не говори им, что я это сделал. Вот комнаты начальника отдела миссий, сэр. Если у вас есть вопросы, вы должны задать их начальнику отдела. Вы должны спросить Сендера О'Нила.
Родриго Юрарье остановился перед дверью, опустив глаза, с нахмуренными бровями.
Послушник откланялся и удалился, растворившись в бесчисленных коридорах Святости.
***
– Такое чувство, что я попала в царство вечной зимы, – со вздохом заметила Марджори Вестрайдинг Юрарье, глядя на угловатые черты продолговатого тяжёлого лица своего провожатого, обермуна Джеррила бон Хаунсера.
– Когда наступит лето, – сказал мужчина на терранском языке с сильным акцентом, который он использовал в качестве дипломатической речи, – вам также с непривычки покажется, что оно длится целую вечность. Впрочем, это касается всех времён года у нас на Траве. На самом деле, уже пришла весна.
Из окна главного дома, расположенного на небольшом возвышении, расстилающийся пейзаж казался безбрежным океаном в пастельных тонах серого и бледно-золотого; сухие травы колыхались, словно расходящиеся по водной глади волны. Лишь изредка виднелись разбросанные островки искривлённых деревьев с такими густыми ветвями на их вершинах, что издалека они казались чернильными пятнами на фоне затянутого облаками неба.
– Как вы определили, что сейчас весна? – спросила она, отворачиваясь от окна к своему спутнику.
Они стояли в огромном пустом холодном зале будущего посольства; слова их отзывались гулким эхом, отражаясь от толстых стен и высокого сводчатого потолка, покрытого узорами цвета слоновой кости. Высокие стеклянные двери вели сквозь прозрачные арки на террасу с балюстрадой; гладко отполированные полы отражали их движения, словно подёрнутый дымкой лёд. Хотя это была одна из главных приёмных эстансии, она не нуждалась ни в мебели, ни в портьерах, открывая смотрящему ошеломляющую пустоту своего пространства, как и дюжина других комнат, которые они посетили, таких же просторных и зябких, как эта.
Эстансия, хотя и содержалась добросовестно, некоторое время оставалась незанятой, и у Марджори, леди Вестрайдинг, возникло странное ощущение, что сам дом предпочитает именно такой образ жизни. Лишняя мебель была бы инородным элементом здесь. Они приспособились обходиться без неё. Отказавшись от ковров и занавесок в пользу этой холодной простоты, они в итоге остались довольны.
Обермун продолжил их разговор, произнеся, указав жестом: – Посмотрите на траву вдоль лестницы на террасу. Какого она цвета? Что вы видите?