Марджори, всегда помнящая о своем долге узнать всё возможное о Траве, приказала отправить ей копии книг доктора Бергрема.
Все эстансии гудели о чудесном возвращении Джанетты бон Мокерден, найденной живой. Из всех тех, кто исчез за эти годы, она была первой, кого нашли живой. Первой и единственной, и всё же это вселяло надежду в аристократические семьи.
Ровена бон Дамфэльс пришла одна.
– Ставенджер не должен знать, что я была здесь, – прошептала она, её лицо распухло от слёз. – Они с Густавом потратили часы на то, чтобы рассказать мне о случившемся. Они не переставали кричать друг на друга. Он строго-настрого запретил мне приходить сюда.
– Я бы сама пришла к вам, – воскликнула Марджори. – Вам нужно было только попросить.
– Нет. Он бы увидел вас и прогнал прочь. Мы всё ещё находимся в периоде Паузы, и сейчас никто не выезжает на Охоту. Он бы наверняка увидел вас.
На самом деле Ровена хотела увидеться с Эжени, которую она хотела расспросить, потому что по своему статусы она не могла поехать в Город Простолюдинов без того, чтобы Ставенджер не узнал об этом. Марджори осталась с ними. Немного подумав она предложила: – Ровена, я попрошу мужчину и женщину, у которых она была в Коммонсе прийти сюда, к нам и вы можете прийти сюда, чтобы поговорить с ними сами.
После того, как леди Ровена ушла, Марджори вздохнула, покачала головой и послала за Персаном.
– Посмотри, сможешь ли ты уговорить того полицейского и его жену прийти сюда завтра. Чета Джеллико. Скажи им, что Обермам хочет поговорить с ними наедине. Тайно, Персан.
Вскоре он вернулся, чтобы сказать «да», они придут завтра, и Марджори отправила шифрованное сообщение в эстансию, которое могла понять только Ровена.
Марджори попросила Персана кое-что ей объяснить.
– На приёме Сильван сказал, что мы все будем бросать друг в друга мёртвых летучих мышей, Персан. Что он имел в виду? Я ведь не ослышалась?
– гиппеи делают так, – сказал Персан. – По крайней мере, так я слышал. Иногда на Охоте они делают это. Они пинают друг в друга дохлых летучих мышей.
– Мёртвых летучих мышей?
– Да, они повсюду, миледи. Много мёртвых летучих мышей.
Для Марджори это не имело никакого смысла, но она сделала пометку в своей книге для последующего изучения. Сейчас на это не было времени.
Вдобавок ко всему Риго нанял инструктора по Охоте.
– Да, – решительно и твёрдо сказал ей Риго. – Я нанял мастера верховой езды. Густав высказал мне в лицо то, что чувствуют все они по отношению к нам. Что мы недостойны их внимания, потому что не участвуем в Охоте.
– Это не просто верховая езда, – сказала Марджори с отвращением. – Что бы они ни делали, но это вовсе не верховая езда. Это действо отвратительно мне.
– Что бы они ни делали, – прорычал Риго, – я сделаю это не хуже их!
– Ты же не думаешь, что я… или дети…
– Нет, – выпалил он, потрясенный. – Конечно, нет! За кого ты меня принимаешь?
В самом деле, за кого она меня принимает? – спросил Риго себя. Они попали в эту переделку из-за Эжени, но Марджори ни разу не упрекнула его за то, что он привёл Эжени сюда, где этой малышке определенно не место. В результате он испытывал чувство вины перед Марджори и раздражался из-за этого чувства. Он чувствовал, что плохо обращался с ней, хотя она не проявляла никаких недовольства, ни сейчас, ни когда-либо ранее. Она никогда не проявляла враждебности по отношению к нему, когда он проводил время с Эжени, никогда не выказывала гнева из-за того, что у него были связи на стороне. Она никогда не говорила ничего негативного на этот счёт, никогда ничем не угрожала. Она всегда была рядом, неизменно тактичная, заботливая, всегда приятная, действовала соответствующим образом при любых обстоятельствах, даже при тех, которые, как он знал, он создал специально, чтобы испытать её терпение. Иногда он говорил себе, что отдал бы душу, если бы она заплакала, или закричала, или бросилась на него, или убежала, но она не сделала ничего подобного.
Ему было чертовски интересно, призналась ли она отцу Сандовалю в гневе или ревности. Говорила ли она ему о своих чувствах на исповеди? Она плакала?
Давным-давно он сказал себе, что Марджори никогда не полюбит его так, как он мечтал, потому что всю свою любовь она отдала лошадям. Лошади. Он ненавидел её страсть к ним даже больше, чем её благотворительность.
Но теперь он задавался вопросом, было ли это действительно так? Действительно ли лошади завладели её сердцем? Или она просто ждала чего-то другого? Или кого-то? Может быть, кого-то вроде Сильвана бон Дамфэльса?