– Если чума убьёт нас всех, это произойдёт из-за наших грехов, – упрямо сказала женщина. – А не потому, что мы недостаточно хорошо боролись с этим. Да, и наши души бессмертны.
– Так говорит нам Святость. Так говорят Ветхие, – пробормотал он. – Они говорят, что мы все должны быть умереть, чтобы наши души могли жить в Новом Творении.
– Я не имею в виду, что мы освобождены от борьбы с чумой, – возразила Марджори. – Но это наши грехи навлекли это на нас пагубу.
– Наши грехи?
– Первородный грех, – пробормотала Марджори. – Из-за греха наших прародителей.
Она вздохнула.
– Первородный грех? – с любопытством спросил молодой священник. Когда-то он безоговорочно верил в это, но теперь не был уверен. Были и некоторые другие вещи в катехизисе, в которых он тоже не был уверен. Он думал, что его сомнение в доктрине должно сигнализировать о некотором кризисе веры, но его вера была такой же сильной, как и прежде, даже несмотря на то, что его восприятие деталей колебалось. – Так вы веруете в первородный грех?
– Отец! такова доктрина!
– Тогда как насчет коллективной вины? Вы верите в такое?
– Что вы имеете в виду?
– Виновны ли боны коллективно в том, что случилось с Джанеттой бон Мокерден?
– Это вопрос доктрины? – спросила она с сомнением.
– Как насчет Освящённых? – он спросил. – Виновны ли они коллективно в том, что приговорили своих мальчиков к тюремному заключению в Святом Престоле? Молодой Риллиби, например. Был ли он отправлен в рабство из-за коллективной вины или из-за первородного греха?
– Я старокатоличка. Мне не нужно решать, я знаю, что это так!
Он удержался от смеха. О, если бы только у Марджори было больше юмора. Если бы у Риго было больше терпения. Если бы у Стеллы было больше эмпатии. Если бы у Тони было больше уверенности – и, если бы у Эжени было больше ума. Не обращай внимания на их грехи, просто дай им больше того, в чем они нуждаются.
Он вздохнул, потирая лоб, затем дал Марджори и отпущение грехов, и назначил разумную епитимью. Она должна была смириться с тем, что Риго поедет верхом на Охоту с Гончими и постараться не судить его строго.
***
Ночь огласили ритмичные раскаты грома.
Марджори проснулась и пошла пройтись по коридорам резиденции, где она и столкнулась с Персаном Поллутом, который нервно расхаживал с места на место, дергая себя за длинные уши, теребя и скручивая бороду.
– Что это? – отчего-то шёпотом спросила она. – Я уже слышал эти странные звуки раньше, но никогда они не были так близки, как сейчас.
– Говорят, это всё гиппеи, – так же тихо произнёс Поллут в ответ. – В деревне так говорят. Часто весной они слышат этот звук, много раз во время Паузы. Этот грохот разбудил и меня, поэтому я поднялся сюда, в большой дом, чтобы убедиться, что со всеми вами всё в порядке».
Она положила ладонь на его руку, чувствуя дрожь под тканью. – Мы в порядке. Что они делают, эти гиппеи?
Он покачал головой. – Я не думаю, что кто-нибудь знает. Говорят, танцуют. Себастиан говорит, что знает, где. Кто-то сказал ему, где именно, но он не любит говорить об этом.
Они стояли, глядя в высокие окна на противоположной стороне террасы, чувствуя грохочущие удары подошвами ног. Тайна. Как и всё на Траве, это явление также было загадкой.
– Попроси Себастиана навестить меня, хорошо, Персан?
– Завтра, – пообещал ей мужчина, – когда рассветет.
Далеко за портом, за Городом Простолюдинов, за болотным лесом, один и тот же звук бил по ушам всех, кто был в Клайве. Семья бон Дамфэльс не спала, прислушивалась.
В длинном полуразрушенном коридоре в дальнем конце огромного здания Ставенджер бон Дамфэльс тащил свою сопротивляющегося Обермам по длинному пыльному коридору. Одна рукой он вцепился в волосы Ровены, другой держал её за воротник платья, душа свою супругу. Кровь со лба Ровены капала на пол.
– Ставенджер, – она задыхалась, цепляясь за его ноги. – Послушай меня, Ставенджер.
Казалось, он не слышал ее и ему всё равно, говорит она или нет. Его глаза были налиты кровью, а рот сжат в узкую линию. Он двигался как автомат, выставляя вперёд одну ногу, затем подтягивал к ней другую, наваливаясь на неё всем весом, как будто поднимал тяжелый мешок.
– Ставенджер! О, клянусь всем святым, Ставенджер! Я сделал это ради Димити!
Позади борющейся пары, прячась за углами и за полуоткрытыми дверями, следовали съежившиеся от ужаса Аметист и Эмирод. С тех пор как они увидели, как Ставенджер ударил Ровену в саду – он либо не заметил своих дочерей за фонтаном из травы, либо ему было все равно, увидят ли они, – они последовали за ним и их матерью. Коридор, в который они попали, был древним, замусоренным, обветшалым и нежилым. Пятиэтажное крыло, в котором он располагался, не использовалось по меньшей мере целое поколение. Потолок над ними провис широкими мелкими пузырями. Портреты на стенах были испорчены плесенью, а лестница, по которой они поднимались, была вонючей и скользкой от гнили.