– И что? Какое это имеет значение?
– Для тебя, возможно, никакого. Для меня есть.
– Это всё ваша религия? Те священники, которые живут у вас? Они охраняют тебя по приказу Риго?
– Отец Сандовал? Отец Джеймс? Конечно, нет, Сильван. Они помогают мне защитить себя! – она отвернулась от него. – Как я могу тебе объяснить? У вас на Траве нет понятия об этом. И ты так молод. Это было бы грехом!
– Потому что я молод?
– Нет. Не по этой причине. Но поскольку я замужем за кем-то другим, это было бы грехом.
Он выглядел озадаченным. – Только не на Траве.
– Разве у вас не существует таинства брака на Траве?
Он пожал плечами. – Бонам нужны не браки, а дети. Законные дети, конечно, хотя есть немало бонов с кровью простолюдинов, хотя обермуны будут это отрицать. Ну, посудите сами! Почему Ровена должна лежать в холодной постели всю весну и всю осень, пока Ставенджер охотится, или восстанавливается после охоты, или потеет на тренировках, думая о новой Охоте? Я не сомневаюсь, что Шевлок – сын Ставенджера, но у меня есть некоторые сомнения насчет себя.
Он уставился на неё, как будто пытаясь разглядеть за её внешностью тайную причину по которой она оттолкнула его. – Я полагаю, было бы неправильно убивать другого бона. Или принуждать женщину, если она не этого хочет, или причинить боль ребенку. Или взять что-нибудь из какой-нибудь другой эстансии. Но никто не счел бы неправильным, если бы мы стали любовниками.
Она смотрела на него почти со страхом. Его глаза горели, его руки тянулись к ней. Её мимолетное желание взять эти руки наполнило Марджори паникой. Так она когда-то страстно желала взять Риго за руки.
– Ты говоришь, что любишь меня, Сильван.
– Так и есть.
– И под этим ты подразумеваешь нечто большее, я полагаю, чем просто страсть. Ты говоришь мне не только о том, что хочешь моё тело, – она покраснела, сказав то, чего никогда не говорила даже Риго. Она отошла от него к окну, где теперь стояла и смотрела наружу.
– Конечно, нет, – выпалил он, уязвленный.
Марджори заговорила, смотря в окно на сад трав.
– Тогда, если ты любишь меня, ты больше не станешь заговаривать со мной об этом. Ты должен принять то, что я тебе говорю. Я замужем за Риго, и не имеет значения, счастливы ли мы в браке или же нет. Не имеет значения, что мы с тобой могли бы быть счастливее вместе, чем любой из нас мог бы стать с другими. Всё это не имеет значения, и ты не должны говорить об этом! Мой брак – это факт, и по моей религии, этот факт нельзя изменить. Я буду твоим другом. Я не могу быть твоей любовницей. Если тебе нужны религиозные объяснения, попроси отца Сандовала объяснить это.
– Что же мне делать? – почти умолял Сильван. – Что мне делать?
– Ничего. Иди домой. Забудь, что ты приходил сюда. Забудь, о нашем разговоре, что я и попытаюсь сделать.
Он поднялся, нехотя, неохотно, гораздо более возбужденный её отказом, чем её согласием. Он просто не мог отпустить её.
– Я буду вашим другом, – воскликнул он. – Это дело с чумой, мы не должны забывать о нём. Вам нужна моя помощь.
Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, словно защищаясь. – Да, ты нам нужен, Сильван.
В горле у нее пересохло. Ей хотелось утешить его, он казался таким расстроенным, но она не осмеливалась прикоснуться к нему или даже просто улыбнуться.
– Тогда очень хорошо. Я вам другом, – он сделал широкий жест двумя руками, как бы отбрасывая всё прочь, хотя он ни от чего не отказывался. Если разговоры о любви не были способом завоевать расположение Марджори, он попытается найти какой-нибудь другой способ. Он не откажется ухаживать за ней. Он не понимал религии Марджори, но хотел узнать о ней побольше. Очевидно, что она терпела многое из того, чего не допускалось по её вере. Иначе этот гордый, суровый человек, её муж, не смог бы держать свою любовницу почти на пороге дома своей жены!
Некоторое время он оставался сидеть на приличном расстоянии от неё, обсуждая то, что ей хотелось знать. Он пообещал сделать всё, что в его силах, чтобы выяснить, не было ли на Траве какой-либо необычной болезни. Когда он уходил от нее, он почувствовал, как его глаза увлажнились, задаваясь вопросом, что она думает о нём, пораженный тем, что это имело для него такое большое значение. Он не был юнцом, чтобы беспокоиться о том, что подумает женщина! И всё же… и все же он это делал.
Она, глядя ему вслед, была взволнована больше, чем когда-либо за последние годы, всем сердцем желая, чтобы он никогда не приходил, чтобы он никогда не разговаривал с ним или чтобы она встретила его до того, как встретила Родриго Юрарьера. Это была греховная мысль. Она пошла в часовню и помолилась. На протяжении многих лет молитва утешала её. Но сейчас этого не произошло, хотя она простояла на коленях большую часть часа, ища покоя. Когда-то она считала себя Божьим чадом. Теперь же она была всего лишь мыслящим вирусом, существом, обуреваемым страстными желаниями.