— Ты всегда проявлял удивительное терпение, Джон, и прежде всего ко мне. Но ты никогда не желал ждать любви, — она засмеялась. — Хотя, наверное, в этом нет ничего плохого. Зачем ждать, если любишь так сильно?
Мы с Франциской дважды в неделю обменивались письмами, которые были призваны сделать наши отношения более близкими. Однажды она написала мне, что проснувшись ночью, услышала, как я подражаю пению птиц.
«Затем ты заговорил со мной и сказал: Лети, Франциска, куда только душа пожелает. Я постараюсь не ревновать тебя… Разве это не странно»?
Был то сон, или нет, но я написал ей в ответ: «Мы должны попытаться воплотить твое видение в жизнь. Хотя я прошу тебя не подниматься слишком высоко, чтобы я не терял тебя из виду. И ты должна пообещать мне, что будешь возвращаться назад».
«Клянусь», — ответила она.
Она всегда подписывала свои письма «твой друг, Франциска», и это значило для меня очень многое.
Мы поженились 14 сентября 1813 года, спустя три месяца после моего возвращения. К этому времени Франциска уже три раза подряд пропускала месячные.
Я очень желал, чтобы мать приехала на мою свадьбу, тем более что мы снова сблизились во время моего пребывания в Англии, но она не спешила с ответом и, по-видимому, не была готова к возвращению в Порту. Перед моим отъездом мы решили, что лучше сыграть свадьбу без нее. Я уверил мать, что мысленно мы будем с ней, а ее благословения будет вполне достаточно.
Мы поженились в церкви Сан-Бенто: я уступил Франциске и согласился дать христианский обет — как и тысячи португальских евреев до меня. Среди приглашенных были Луна, Бенджамин, Жильберто, сеньора Беатрис и бабушка Роза. Не сдержав слез во время церемонии, бабушка позже назвала меня негодяем, за то что я не пришел к ней с Франциской и не спросил ее благословения.
Но я притворился, что не понимаю, и ничем не выказал свое раздражение.
Наш первый ребенок родился 28 февраля 1814 года. Роды были трудными, и Франциска провела в постели несколько недель. Мы назвали дочь Грасой в честь Грасы Оливейра.
Первое время, лежа рядом с женой и новорожденной дочкой, я ловил себя на мысли, что мне хочется раствориться в них обеих. Это, как я позже понял, одна из самых великих тайн страха смерти, поскольку если бы смерть означала слияние с тем, кого любишь — например, с одной из моих дочерей — я бы ничуть не боялся умереть. Но прекращение земного существования без воссоединения с тем, с кем ты был связан любовью при жизни, всегда казалось мне ужасной несправедливостью.
Эстер родилась ровно через год, седьмого марта 1815 года. На этот раз роды оказались еще болезненнее и привели к осложнениям: Франциска страдала от приступов ярости и меланхолии. Почти два месяца ее даже не заботило, жива Эстер или нет. Я не мог доверить ей также и Грасу, поскольку два раза она нападала на нее в порыве гнева.
Сердечный друг, на котором я женился, превратился в злобную Медею. Ее шелковистые волосы напоминали теперь спутанный клубок, словно бы исходящая изнутри ярость выжгла их. Я нанял кормилицу для Эстер, а поскольку самому мне было неприятно поить Франциску слабительным, которое прописал врач, или прикладывать ей проклятые пиявки, за ней ухаживал Бенджамин. Все это время сей добросердечный человек приходил в наш дом, чтобы помочь мне присмотреть за Франциской и за детьми.
В периоды просветления жена постоянно плакала от ужаса и раскаяния, и я проводил с ней много часов, пытаясь переубедить ее.
— Не покидай меня, — сказала она однажды умоляющим тоном, судорожно сжимая мою руку. — Пожалуйста, Джон, я не вынесу этого.
— Я никогда не оставлю тебя, — ответил я, но из-за моих опасений за наше будущее это обещание прозвучало неискренне. Я накинул на нее шаль и тихо напевал ей, пока она не заснула.
Нет нужды говорить, какие настали трудные времена — настоящее испытание для нашей любви. Мне стыдно признаваться, но иногда моя любовь к ней слабела по вине страха и возмущения.
Я убежден, что успокоительные средства в итоги спасли ей жизнь и сохранили рассудок. Как только болезнь отступила, она вернулась ко мне.
Перемены стали очевидны однажды вечером, в мае. Она сама пришла в мою старую спальню. В это время я пытался успокоить Эстер, которая кричала так сильно, что я начал беспокоиться об ее здоровье.