Граса была сдержанной и задумчивой. Своими темными проницательными глазами, унаследованными от матери, она внимательно следила за людьми. Иногда она чувствовала себя разочарованной из-за того, что жизнь — не такая, как бы ей хотелось, что клад, который она искала, ускользнул от нее. Читать ей книги и утешать ее было очень серьезным делом. Но зато для меня не было большей радости, чем слышать, как она смеется.
Часто сидя на своей постели при свете одной свечи, она изучала карты, которые я купил для нее в книжной лавке сеньора Давида, словно они могли дать ключ к тайнам жизни. Я предполагал, что когда она достигнет зрелости, наш провинциальный городок на краю Европы станет слишком тесным для нее.
По ночам я иногда читал девочкам из Торы: Грасе это всегда доставляло большое наслаждение, но Эстер немедленно начинало клонить ко сну, а усыпить ее всегда было непростым делом, — так что чтение Торы оказалось вдвойне полезно.
После объяснения на пляже наши отношения с Франциской стали проще и спокойнее. Всей семьей мы пропалывали клумбы и подрезали розы, сидели, скрестив ноги, на кровати и играли в карты, ходили к реке и смотрели на отплывающие и прибывающие корабли. Дедушка Эгидио подарил нам четыре фруктовых дерева: персик, лимон, апельсин и айву, и мы посадили их в каждом уголке сада, там, где Полуночник выращивал раньше свои лекарственные растения.
Франциска продолжила изготавливать свои удивительные платья, а самые скромные экземпляры продавала в магазин одежды на Руа-дас-Флорес. Для себя она шила платья и шали, а для меня — жилеты и костюмы; из-за них мы приобрели дурную репутацию во всей округе.
Я всегда говорил с детьми на английском языке, желая, чтобы в жизни у них было на одно преимущество больше. Как и я сам, уже к пяти или шести годам они без труда говорили на обоих языках.
Однажды, когда нашим девочкам было шесть и семь лет, мы взяли их в Лондон на две недели, оставили матери и тете Фионе, а сами сбежали в Амстердам, куда папа надеялся взять меня и где я уже давно хотел увидеть синагогу. Гармоничное сочетание дерева и стекла и простая тишина внутри, произвели на нас глубокое впечатление, и я был изумлен, обнаружив много мужчин и женщин, с которым мы могли говорить по-португальски, хотя их семьи не были на нашей родине более двух столетий.
Нашу семью можно было назвать счастливой. Я бы сравнил нашу жизнь со своеобразным плаванием: нас четверых сопровождали также другие путешественники — моя мать, Бенджамин, Луна, сеньора Беатрис и даже бабушка Роза. Мы радушно принимали их, когда бы они этого ни захотели. Я постоянно думал о Даниэле, Виолетте и Полуночнике, конечно, иногда с болью и чувством вины. Несмотря на расстояние и на смерть, которая разделяла нас, они были с нами во время этого путешествия, потому что продолжали жить во мне.
В первые годы нашего брака я не узнал ничего нового о смерти Полуночника и о том, почему мои родители перестали любить друг друга. Странные сомнения относительно отца не оставляли меня, поскольку я так и не увидел его тела. Часто во сне я видел его посреди толпы — на Новом рыночной площади Порту, на большой ярмарке в лондонском Гайд-Парке или в синагоге в Амстердаме. Он остался жив, но избегал нашей семьи, считая, что и так уже причинил ей много бед.
Иногда просыпаясь посреди ночи, я чувствовал острую боль в груди из-за того, что он никогда не увидит Франциску и моих дочерей, и мне приходилось вставать с постели, чтобы просто подышать.
Иногда я поддавался безумной вере в то, что в этих снах есть доля правды: отец не погиб в Порту, а сержант Кунха ошибся при его опознании или солгал мне.
Я никому говорил о своих сомнениях, кроме Франциски.
— Но где он сейчас? — спросила она однажды, сидя со мной в постели.
Я не смог ей ответить. Но меня больше интересовал вопрос: «Вернется ли он когда-нибудь?»
Глава 26
Еще на заре нашего брака я и Франциска были вынуждены изменить свое отношение к рождению детей, по сравнению с тем временем, когда мы были помолвлены. Но несмотря на все меры предосторожности, в начале апреля 1822 года по утрам моя жена начала ощущать в себе нового ребенка.