— Тогда я останусь с тобой.
— Да, посиди со мной. Приятно чувствовать, что ты рядом.
Он прикрыл дрожащие веки, и его дыхание стало спокойнее. Он потрепал меня по волосам и начал нашептывать сказку об эльфе, влюбившемся в русалку, но вскоре уснул, так и не закончив ее. Дрожа от холода, я подождал, пока не убедился, что он крепко спит, а потом поднялся наверх. И мне казалось, что я попал в какой-то чужой мир, где плакал мой отец, обреченный на вечное одиночество.
Мы никогда больше не говорили об этом кошмаре.
В день отъезда я проводил отца и Полуночника до пристани. Мама была слишком расстроена, и не пошла с нами, оставшись в своей комнате.
В голубом небе сияло солнце, освещая новый мост через реку, соединивший Порту на северном берегу с Вила-Новада-Гайа на южном.
— Город растет, — сказал папа. — Совсем как мой сын.
Он ласково улыбнулся мне, и мы обнялись, как мне кажется, в последний раз ощущая себя настоящими и верными друзьями. Он велел мне во всем слушаться мать, потому что, хотя я и выше ее на несколько дюймов, но по здравому смыслу и интуиции еще сильно уступаю ей.
Он обещал вернуться к Рождеству.
Потом я горячо обнял Полуночника; он широко улыбнулся и сказал, что по возвращении расскажет мне о том, как Богомол женил Сернобыка на птице Медовнице. Вероятно, этим он намекнул на возникший у меня интерес к девушкам.
— Иди не спеша, — предостерег он меня, и мы расцеловались в обе щеки.
— Ты тоже, — ответил я.
Мы махали друг другу, даже когда они зашли на палубу. Мы с Полуночником кричали друг другу разные глупости про Фанни, лишь бы сдержать более глубокие чувства. Потом, когда корабль начал поднимать якорь, мы запели нашу любимую песню «Туман с росой»:
До сих пор помню, как пел эту песенку с Полуночником на пристани… После этого ни разу я не исполнял ее, пока не родились мои дочери. И даже тогда всякий раз я слышал, как африканец подпевает мне.
Пока они находились в Англии, я пытался сблизиться с Марией Анжеликой, но мне постоянно мешала бдительность ее дьявольски зоркой матери. Однажды, заметив меня под балконом, она крикнула:
— Даже и не думай, что я позволю такой грязи как ты, ухаживать за моей дочерью.
От удивления я онемел. Придя в уныние, я подумал, что лучше мне подождать с новыми попытками, пока не вернется отец — тогда я спрошу у него, что мне делать дальше.
За время их отсутствия мы получили от него два письма. Мать сначала прочла их сама, а потом дала прочесть мне. В первом он рассказывал о лондонских достопримечательностях, особенно о прогулке по садам королевского дворца в Кенсингтоне, которые с тех пор, как двор перенесли в Ричмонд, по воскресеньям были открыты для публики. К великой радости отца, его старшая сестра Фиона приехала из Мэйденхеда в Лондон на неделю и остановилась на том же постоялом дворе, что отец и Полуночник, и дела у нее шли прекрасно.
Во втором письме папа писал, что в больнице святого Фомы их принял доктор Дженнер. Отец нашел его добрым и остроумным человеком. Им показали процедуру вакцинации. Это произвело такое впечатление на папу, что он заплатил за прививки для себя и Полуночника. Доктор Дженнер уделил отцу и Полуночнику целый час своего драгоценного времени и любезно ответил на все вопросы африканца, хотя его глостерское произношение доктора заставило поднапрячь слух.
Отец писал, что уже купил места на корабле, отправлявшемся из Портсмута в Порту четырнадцатого декабря. При благоприятном ветре он должен прибыть утром девятнадцатого декабря.
В приписке на обороте последнего листа он написал мне: «Надеюсь, ты добр с матерью, ведь она единственный человек на свете, который любит тебя так же сильно, как и я. Твой любящий отец, Джеймс Стюарт».
Полуночник тоже добавил несколько фраз, в которых рассказал мне, что его встреча с Дженнером оказалась очень, очень плодотворной, и что, хотя Лондон и прекрасное место, но для него здесь слишком людно.
«Я очень хочу снова быть вместе с вами в нашем любимом Порту», — написал он, поставив внизу подпись «Полуночник» с изящной завитушкой на букве П.
Я был удивлен тем, насколько улучшился его почерк по сравнению с первыми неделями наших занятий, когда он еще настаивал на добавлении к буквам крыльев, звериных морд и рогов.