Пока мы возвращались домой в полном молчании, возникшем по моей вине, я пришел в отчаяние, думая, что испугал ее своей прямолинейностью.
Возле дверей ее дома я стал извиняться за свои неуместные речи.
— Джон, пожалуйста, не говори больше ни слова, — сказала она и на мгновение приложила свою руку к моим губам. — Я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Я и мой отец каждый день скучаем по матери.
Она грустно улыбнулась.
— Пожалуйста, зайди домой и посиди с нами. Не нужно сдерживать свои чувства. Кому, как не нам, знать, что такое утраты.
Она взяла меня за руку и проникновенно заглянула в глаза.
— Знай, что я — твой друг, — заверила она меня.
Пять коротких слов… но то, как она сказала их — с бережным вниманием человека, расставляющего нежные цветы в простой вазе, — убедили меня: она поняла что я не просто хочу приятно провести с ней время. Я поднес к губам ее руку, чувствуя, что одиночество оставляет меня… Потом я улыбнулся и еще раз поцеловал ее, закрыв глаза, чтобы лучше ощущать аромат ее тела.
Мы зашли в дом. Сеньор Эгидио разводил огонь в камине. Меня трогало живое внимание, которое он проявлял по отношению к Франциске; благоприятное впечатление производили и его непринужденные манеры. Он предложил мне стакан вина.
— Мне хочется кое-что показать тебе, Джон, — сказал он, почесывая бакенбарды и с озорством косясь на меня. — Я сейчас вернусь. А ты, Франциска, не смей сплетничать обо мне.
С этими словами он скрылся наверху.
— Он не умеет сидеть спокойно. Иногда мне кажется, что я родилась за ткацким станком, — шепотом сказала Франциска.
Эгидио вернулся в комнату, неся на плече несколько мантилий. Увидев его, Франциска схватилась за голову и простонала.
— Что это? — спросил я ее.
— Эта умница смутилась, потому что сама сшила их, — заявил ее отец.
Он повесил мантильи на сгиб руки и стал показывать мне их, словно мы были детьми. У него были большие грубые руки с грязными ногтями, но его необычная нежность ко всему, что относилось к дочери, растрогала меня и убедила в том, что я не зря зашел в этот дом.
Франциска сидела как на иголках, отказавшись присоединиться к нам, пока мы обсуждали ее рукоделие.
— Нет, нет, нет, — сказала она, игриво отгородившись от нас.
Одну ярко-красную мантилью она украсила узорами в виде бордовых осенних листьев. В другой, каштанового цвета, белыми и желтыми нитками она вышила ослепительное солнце. Я никогда не видел ничего подобного, поскольку в Порту не носили ничего наряднее черных шалей. Но больше всего меня поразило ее богатое воображение.
Я поймал ее взгляд и улыбнулся, но она в ответ лишь вздохнула:
— Отцы созданы лишь для того, чтобы мучить своих детей.
— Хорошо сказано, детка, — подмигнул он ей.
Франциска продолжила умалять достоинства своей работы, когда я спросил у нее о технике и методе вязания.
— Ведь столько прекрасных вещей создается в мире, а разве можно обращать внимание на то, что делаю я? — ответила она.
Но я не согласился с ее скромной оценкой.
— Юная леди, — сказал я, подражая утонченным манерам английского джентльмена, — если бы я доверил вам сшить для меня жилет с изображением солнца или с другим узором на ваш выбор, вы бы поверили в искренность моего восхищения?
Поскольку она все еще думала, что я просто отдаю дань вежливости, я пристально посмотрел на нее и кинул ей монетку в сотню реалов, которую она поймала обеими руками. Она покачала головой в ответ на такой нелепый поступок, а потом усмехнулась. Я же мог утверждать, что хотя еще и не завоевал ее сердце, но уже добился доверия с ее стороны.
На следующий вечер она надела красный платок, который я ей подарил. Мы гуляли вместе по реке, и она предложила переправиться на пароме на другой берег.
Неожиданно она вызывающе посмотрела на меня, приподняла подол платья и со смехом побежала к лодке. Я даже не пытался догнать ее; этот поступок был настолько неподобающим для леди, что я не мог оторвать от нее изумленных глаз.
На пароме я думал лишь о том, как поцеловать ее, и почти не мог поддерживать разговор.
Почти в полуобморочном состоянии я осмелился прижать свои губы к ее губам.
Позже тем же вечером, отбросив все правила приличия, мы осмелились зайти ко мне домой. Мы оба нервничали так, что не могли говорить. Казалось, что мое сердце вот-вот выскочит из груди.
После того как мы поцеловались еще раз, мои пальцы проскользнули под ее платье. Она вздрогнула от моего прикосновения, и я попросил у нее прощения за свою нетерпеливость. Но она обняла меня и сказала: