— Напротив, это — высшее проявление моих чувств. Я уверяю тебя, что они нежнее розы, — я прижал ее к себе еще сильнее и застонал.
Когда Франциска надевала платье, стоя у зеркала, я поднес поближе лампу, чтобы мы смогли все как следует рассмотреть. Я никогда не видел ее более очаровательной. Казалось, что бабочки на рукавах вот-вот взлетят.
— Признайся, — рискнул я предположить, — ты выбрала этот узор специально для меня.
Франциска лукаво улыбнулась, но потом скривила губы.
— Суббота — священный день для Бенджамина и Луны. Это может оскорбить их чувства.
— Глупости. Неужели ты думаешь, что Бог был бы достоин нас, если бы его оскорбляла женщина с развевающимися крыльями?
Я подтолкнул ее к двери и, когда она остановилась в нерешительности, обнял и повлек за собой по лестнице, нарочно наталкиваясь на стены, так что она не могла удержаться от смеха и криков. Когда я подвел ее к дому Луны, Бенджамин уже был там.
Старый аптекарь наклонился вперед, поправил очки на кончике носа и сказал в изумлении:
— Боже милостивый, Франциска. Ты — так прекрасна! Словно небо и земля сошлись вместе…
Луна же вздрогнула, словно бы вспомнила что-то давно забытое.
— Франциска сама сшила его, — с гордостью объявил я.
Неожиданно Луна разрыдалась и выбежала из комнаты.
— Что я такого сказал? — спросил я.
— Это все из-за меня, — простонала Франциска, передергивая плечами. — Я пойду домой и переоденусь. Своим видом я оскорбила Луну.
— Нет, нет! — воскликнул я. Я схватил подсвечник, и мы все поспешили на звук приглушенных рыданий в задней части дома. Мы нашли Луну в кладовой, где она хранила воск для отливки фруктов. Она сидела на полу, поджав колени к подбородку, и всхлипывала. Бенджамин присел рядом и поцеловал ее в макушку.
— Что случилось? — спросил я.
— Это из-за моей сестры, — сказала она печально.
Я поднес ее руки к губам.
— Я тоже скучаю по Грасе, — сказал я шепотом. — Каждый день, разрисовывая плитки, я думаю о тебе и о ней, о том, как вы изменили мою жизнь.
Луна дотронулась до платья Франциски:
— Моя сестра никогда не встречалась с тобой, милая. Она бы полюбила тебя, увидев в этот момент.
Она провела пальцами по бабочкам.
— Так несправедливо, что она не дожила до вашей свадьбы. Как она была бы рада и счастлива, что ты встретил такую умницу, Джон. Нет ничего прекрасней молодости, разве не так, Бенджамин? А ведь они даже и не осознают это.
Бенджамин понимающе улыбнулся.
На следующее утро Франциска вытащила меня из кровати, когда я еще толком не проснулся, и сняла мерки для нового жилета, шлепая меня по голове каждый раз, когда я зевал.
На следующее воскресенье я проснулся и на ее подушке обнаружил записку со словами: «Дорогому Джону».
Жилет был выкроен из бледно-лилового дамаста. На передней стороне она тщательно вышила несколько рядов крошечных ромбиков желтого и розового цвета.
Благодаря Луне, которая испытывала пристрастие к игре в карты, это удивительное творение стало известно в округе под названием «жилет — бубновый король», и в течение многих лет я всегда надевал его в свой день рождения, и каждый раз при получении подарков думал, что лучший подарок — сейчас на мне.
С этого дня и я, и Франциска постоянно выходили на люди в необычных одеяниях. Вскоре за зданием службы судоходства на Руа-дуж-Инглезес мы обнаружили старую лавку, где стали покупать шерсть, хлопок и шелка из Индии, Турции, Персии и даже с западного побережья Африки.
Особенно хорошо я помню платье Франциски, сшитое специально на рождественский бал 1816 года в нашем английском клубе. Я должен добавить, что раньше мы воздерживались от посещения таких собраний ввиду ее беременности и из-за того, что не с кем было оставить детей. В некотором роде, это было наше первое появление на публике — по крайней мере, перед британским обществом.
Не желая оскорбить консервативно настроенных гостей, она настояла на том, чтобы ткань была не слишком яркой. В итоге она выбрала мягкий хлопок из Марокко, богато украшенный черными, нежно-зелеными и желтыми двенадцатиконечными звездами на лазурно-голубом фоне.
Франциска захотела, чтобы платье имело низкий воротник и длинные рукава, складывающиеся внизу в оборки, а также дополнила его необычно длинным шлейфом, который я нес за ней. Небольшие пуговицы, изготовленные в мастерских Болоньи, были также черного цвета и имели форму звезд.
Когда она впервые надела это платье, скрепив волосы шпильками и застегнув жемчужное ожерелье, она, как обычно, спросила мое мнение. Дети спали в своей комнате, а я читал «Эдинбургское обозрение», облаченный только в льняную ночную рубашку и в тапочки из овечьей шерсти. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее, трубка выпала у меня изо рта, отскочила от ноги и шлепнулась на пол. Мне было совсем не до смеха, поскольку помимо того, что я обжег себе внутреннюю часть бедра, я почувствовал, что совершенно недостоин ее. Передо мной, нелепо одетым, почти голым, стоял сфинкс с лицом женщины и восхитительным павлиньим оперением. Она сморщила нос и засмеялась, положив руки на бедра и всей свой фривольной позой выражая нетерпение. И в это мгновение я с радостью осознал, что это ослепительное существо всегда была моей Франциской, моим верным другом.