Мне самому было противно, как я говорю с ней, но я уже не мог сдерживаться.
— Лучше молчать, чем говорить таким тоном, — парировала она.
— Я просто думал, что мы сможем провести приятный день, это будет небольшое приключение, вот и все. Но похоже, что мы уже ни на что не способны. Ни на что!
Едва ли я хотел говорить так откровенно, но правду все равно не утаить.
— Ни на что не способны?.. — Ее большие темные глаза гневно сверкнули. — Сударь, вы зашли слишком далеко. Я не сойду с этого места, пока не узнаю точную причину твоего отвратительного настроения в последние недели.
Я порылся в своем мешке и вытащил трубку, чтобы немного перевести дух.
— Не бойся меня, Джон. Я могу выйти из себя, но я все еще твой друг, — сказала она искренне. — И ты никогда не найдешь более верного друга — никогда. Уж в этом я могу тебя уверить.
— Я и не сомневаюсь, — ответил я, но это прозвучало не слишком искренне.
— В чем же дело?
Глядя на ее черное вдовье платье, я вновь представил себе будущее, которого больше всего боялся.
— Мне тяжело… тяжело быть отцом, тяжело иметь семью, за которую я должен нести ответственность. Бывают минуты, когда мне тяжело дышать. Мне очень жаль. Это ужасно с моей стороны, но я часто представляю себе, что бегу прочь, куда глаза глядят.
Я почувствовал себя так, словно бы месяцами бродил по африканской пустыне своих грез, проходя через земли бушменов, чтобы очутиться здесь, в этой крошечной бухте, с Франциской и детьми. Я находился в полной растерянности. Мне казалось, что я пребываю одновременно в двух местах.
Когда моя жена, наконец, повернулась ко мне, ее глаза были влажными от слез.
— И это все, Джон? Тебе тяжело лишь оттого, что у тебя есть семья? Ты действительно страдал из-за этого последние месяцы?
— Я думаю, что да. Я — отец, который сомневается в своей способности заботиться о семье, который не знает, где он и что он делает, который боится, что смерть может прийти за ним в любой момент. Я чувствую себя так, словно сбился с правильного пути.
— И ничего больше, ты уверен?
— Куда уж больше, Франциска? Разве тебе этого мало?
Она провела рукой по волосам и облегченно вздохнула, по ее щекам текли слезы.
— Могло быть гораздо хуже, Джон. Я боялась, что ты отдал свое сердце другой женщине.
Меня словно ножом резануло, когда я понял, каким чудовищем был все это время. Я совершенно не заботился о ее спокойствии.
— Боже мой, о чем я только думал?
Я стал целовать ее лоб и щеки, чтобы поцелуями вымолить прощения.
— Франциска, прости меня. Я сам не понимаю, как человек может одновременно любить и все же испытывать такие чувства. Я никогда не ожидал этого от себя. Прости меня за то, что я был таким идиотом. Но я до сих пор не понимаю многих вещей — прежде всего, в самом себе.
Я вытер ее слезы пальцами — этот жест напомнил мне о Полуночнике, который таким способом утешал меня. Я почувствовал как внутри, в самой глубине моей души, поднимается его сила.
Мы ничего не говорили некоторое время. Франциска пристально посмотрела на меня, потом сказала:
— Мы заметили тебя издалека и умираем с голода.
— Что… что ты сказала? — от изумления я едва мог говорить.
— Мы заметили тебя издалека, Джон, и умираем с голода.
— Почему ты сказала это? Откуда ты узнала, что я думаю о нем?
— Джон, — воскликнула она, — твой взгляд становится особенным, когда ты вспоминаешь Полуночника, словно ты смотришь куда-то далеко, в темнеющий горизонт, и видишь его там. Твои зрачки расширяются, возможно, реагируя на яркий свет, о котором ты мне часто рассказывал. Я подумала, что, услышав это приветствие, ты убедишься, что я не желаю тебе зла. Я хотела напомнить, что мы с ним похожи. Наша верная и неизменная любовь к тебе делают нас братом и сестрой.
Я осознал, что мы стали еще ближе друг другу, чем прежде. В последнее время, как мне казалось, я сопротивлялся этой душевной близости, опасаясь, возможно, что тем самым я предам Полуночника, Даниэля и Виолетту — все свое прошлое.
— Джон, — сказала она, — я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты сам видишь, что мы чувствуем одно и то же. Но разве женщина не испытывает тревогу за семью? Разве мать не интересует то, как она проводит свои дни? Разве я так сильно отличаюсь от тебя, Джон Стюарт?
К моему удивлению, она засмеялась, а потом разразилась рыданиями.
— Знай же, что и я иногда не могу дышать, словно бы ты и они, — она сделала жест в направлении девочек, которые рисовали палками на песке, — это обруч, который все туже и туже сжимается вокруг меня.