В первые годы нашего брака я не узнал ничего нового о смерти Полуночника и о том, почему мои родители перестали любить друг друга. Странные сомнения относительно отца не оставляли меня, поскольку я так и не увидел его тела. Часто во сне я видел его посреди толпы — на Новом рыночной площади Порту, на большой ярмарке в лондонском Гайд-Парке или в синагоге в Амстердаме. Он остался жив, но избегал нашей семьи, считая, что и так уже причинил ей много бед.
Иногда просыпаясь посреди ночи, я чувствовал острую боль в груди из-за того, что он никогда не увидит Франциску и моих дочерей, и мне приходилось вставать с постели, чтобы просто подышать.
Иногда я поддавался безумной вере в то, что в этих снах есть доля правды: отец не погиб в Порту, а сержант Кунха ошибся при его опознании или солгал мне.
Я никому говорил о своих сомнениях, кроме Франциски.
— Но где он сейчас? — спросила она однажды, сидя со мной в постели.
Я не смог ей ответить. Но меня больше интересовал вопрос: «Вернется ли он когда-нибудь?»
Глава 26
Еще на заре нашего брака я и Франциска были вынуждены изменить свое отношение к рождению детей, по сравнению с тем временем, когда мы были помолвлены. Но несмотря на все меры предосторожности, в начале апреля 1822 года по утрам моя жена начала ощущать в себе нового ребенка.
Помня о ее страданиях после рождения Эстер, я злился на себя за то, что позволил этому случиться. В прошлом я насмехался над супружескими парами, которые отвергали удовольствия интимной близости, предпочитая воздержание.
Но теперь я очень жалел о том, что мы не прислушались к голосу разума.
— Очень хорошо, но, вероятно, нам следует спать раздельно, — согласилась она, когда я сказал ей, что нам лучше воздерживаться от интимных отношений.
— Совершенно верно! — воскликнул я, не замечая подвоха.
— Но иногда мне так одиноко, — сказала она грустно. — Ты будешь возражать, если иногда я буду спать с тобой?
— Нет, это возможно — время от времени.
Она встала передо мной на колени.
— А ты будешь приходить, если тебе самому станет одиноко? Мы, прежде всего, друзья, и мне было бы невыносимо думать, что ты — одинок и несчастен.
— Конечно, я буду пробираться в твою постель.
— Но в одном из этих двух случаев, — добавила она задумчиво, — я могу столкнуться с тобой. Случайно, конечно. Ты ведь понимаешь, что постель — очень маленькая. А вдруг твой флагшток встанет — тоже случайно. Что тогда?
— Тогда тебе придется меня выгнать.
— А если я быстро сдамся, — хихикнула она, — ты будешь слишком злиться на меня?
Подражая своей матери, я погрозил ей пальцем и сказал:
— Очень хорошо, можешь смеяться, сколько душе угодно, но если ты превратишься в Медею, я стану Ясоном. Если эта бешеная гарпия снова осмелится появиться в нашем доме, я прикую ее цепями к нашей кровати.
Она засмеялась и положила мою руку себе на живот.
— Мы просто заведем еще одного здорового ребенка — а теперь кончай болтать и подбрось дров в огонь.
Спустя несколько недель, несмотря на строгие меры предосторожности с моей стороны, я смирился с тем, что у нас будет еще один ребенок; тем более, и девочки пришли в восторг оттого, что у них будет маленький брат или сестра. Они составляли списки имен и умирали от смеха над самыми худшими вариантами — Адалберту для мальчика и Урраца для девочки. Видя их восторг, я убедился, что беременность Франциски — все-таки неплохое событие.
Но вскоре у Франциски случилось кровотечение. Я работал в мастерской, и Эстер прибежала за мной. К тому времени, когда мы пришли домой, Бенджамин, сеньора Беатрис и местная акушерка уже стояли у кровати Франциски. Кровотечение удалось остановить, но мы потеряли ребенка.
— Это я во всем виновата, — простонала она, когда я поцелуями утирал ее слезы.
— Нельзя никого винить. Самое важное теперь, чтобы ты скорее поправилась.
Но в этот же вечер ее состояние ухудшилось, и она потеряла сознание. Ни я, ни ее отец не могли привести Франциску в чувство. Эстер снова сбегала за Бенджамином. Благодаря его помощи, моя жена на время пришла в себя, но она была так слаба, что не могла даже открыть глаз.
— Я здесь, — сказал я ей. — Что я могу сделать для тебя?
Она была очень бледной.
— Спой мне, — ответила она. — Я хочу слышать твой голос. Не хочу лежать здесь в темноте, не слыша тебя.
Я пел для нее — все шотландские, английские и португальские песни, какие только знал. Я пел до рассвета, продолжал петь, когда она снова впала в забытье. Когда мой голос пропал, я стал читать стихи Роберта Бернса, которые всегда казались мне песнями, даже если просто декламировать их.